– Ладно, оставим это. Чем займешься на той неделе в Женеве?

Он пожал плечами.

– Тем же, что и всегда.

– А чем именно?

– Повидаюсь с одним человеком насчет картин.

– А в Лондон когда собираешься?

– Ну... Еще точно не знаю. Может быть, через неделю.

– Через неделю? И с какой целью – для работы или для удовольствия?

Он выдержал ее взгляд.

– Думаю, это зависит от того, простишь ли ты мне ошибку, которую я, кажется, совершил. – Она сделала жест, словно не понимая смысла его слов. Протянув руку через стол, он накрыл ею ее руку. Прикосновение это было таким теплым. Так легко было обмануться в его чувствах. – Я не должен был оставлять тебя одну, – тихо сказал он.

– Когда?

– В номере, когда ты звонила. Ты тогда отправилась в путешествие без меня, и теперь мне тебя не догнать.

Она все глядела на него.

Его внимание к ней было как луч фонарика, освещающий самые темные из закоулков. Она потупилась.

– Прости. По‑моему, я просто устала.

Он отпустил ее руку и подлил ей в бокал еще вина.

– Да. Так же, как я. Почему бы нам не расслабиться немного, а? Оба мы немного засбоили. Переусердствовали с сексом, не высыпались. Так и с ума сойти недолго.

Она улыбнулась. Что бы там ни было, но он ничего не заподозрил.

– Ты прав. – Она откинулась на спинку кресла, потягивая вино из бокала. – Прости.

Он осушил свой бокал и немедленно наполнил его.

– Знаешь, у меня из головы не идет тот сегодняшний старик, – сказал он после паузы, уставившись на красный виноградный сок в бокале. – Я так и вижу его перед собой, вижу, как осветилось его лицо, когда он декламировал Данте. Это было потрясающе.

– Лучше, чем картина на дарохранительнице?

Он ответил не сразу, словно воскрешая в памяти образ, проверяя впечатление. Потом дернул плечом.

– Знаешь, за время работы я столько Мадонн перевидал, что они для меня все на одно лицо. – Он сделал большой глоток, так, словно пил не вино, а воду, усталый, равнодушный.

– Не может быть!

Он растянул губы в улыбке.

– Ты права. Это не так. Но временами старинная живопись угнетает. Ведь плоть, которая служила художникам моделью, давно истлела.

– Вот почему тебя так тянет к живой плоти? Казалось, замечание это его не обидело и не удивило. Он лишь улыбнулся – улыбкой широкой и немного пьяной.

– Ага. Наверное. Очень похоже.

И когда он произнес эти слова, она поняла, что хочет спать с ним и что возможный обман и двойная игра в эту минуту значения не имеют.

Они вернулись в отель, она разделась, а он прошел в ванную.

Появившись, он увидел, как она, сидя на кровати, щелкает дистанционным пультом, переключая программы ночных каналов итальянского телевидения. Он плюхнулся на противоположную сторону постели, с протяжным стоном вытянувшись возле нее.

– Господи, я совсем с катушек долой, – сказал он, сопроводив эти слова долгим зевком, во время которого он протянул к ней руку и как бы невзначай провел ею по спине Анны.

Она обернулась к нему: он распластался поверх перины, и член его, уютно маленький, приготовившийся к отдыху, по всей видимости, совершенно не реагировал на ее присутствие рядом. Из недр шкафа в ухо ей вкрадчиво и настойчиво мурлыкал голос: «Не слишком изнуряй себя работой, хорошо? Помни, дорогой, что у тебя имеются кое‑где и другие дела и обязанности!» О чем же еще мог говорить этот голос, как не о ней? Какой другой работой мог заниматься он здесь?

Поймав на себе ее внимательный взгляд, он лениво улыбнулся ей. Она легла обратно в постель рядом с ним.