— В тот раз вы сказали «анимация». Но это не анимация.

— Верно.

Столкнувшись с озадаченными взглядами, он пояснил:

— На экране был один-единственный прыгающий мяч. Я дважды показывал вам одну и ту же анимацию.

Его оппонент с кислой миной произнёс:

— Но вы, очевидно, сменили цвет, чтобы в первый раз мяч выглядел синим, а во второй — зелёным. Так что это ничего не доказывает, кроме того, что вы солгали.

В комнате воцарилась тишина. Гурни улыбнулся:

— Я обманул не цвет, а ваше восприятие. Оттенок у этого анимированного шара лежит аккуратно посередине между синим и зелёным в спектре. Но, сказав вначале, что сперва будет синий, а затем зелёный, я сформировал ожидание. И вы увидели то, чего ждали: в первый раз — более синим, чем он есть, во второй — более зелёным. Поставь вас сейчас на полиграф и спроси о цветах, — вы бы прошли. Вы говорили бы правду так, как её видите. В этом и суть: свидетели могут говорить вам правду о том, что они видели, но эта «правда» иногда существует только в их головах. Полиграф же фиксирует честность воспоминаний, а не их точность.

Из глубины зала хрипло спросили:

— Тогда каким доказательствам нам доверять?

— ДНК. Отпечаткам пальцев. Записям транзакций по картам и банковским счетам. Логам телефонных соединений, особенно с GPS-данными. Электронной переписке, текстам и сообщениям в соцсетях — они полезны для установления мотивов, связей и душевного состояния.

— А видео с камер наблюдения? — спросил кто-то.

— Безусловно, — ответил Гурни. — Я предпочту одно качественное видео дюжине свидетельств. Камеры — это, по сути, зрительные нервы без предубеждений, фантазии и тяги заполнять пробелы. В отличие от людей, они видят лишь то, что есть. Но будьте осторожны и с видео.

— Осторожны в чём? — отозвался другой голос.

— В том, чтобы ваш собственный мозг не испортил то, что показала камера.

2

Выдав задание к следующей лекции, Гурни завершил занятие и прошёл по бесцветному коридору, залитому холодным светом люминесцентных ламп, в кабинет Харриса Шнайдера — психолога академии на полставки и, порой, консультанта по оценке курсантов.

Это был невысокий мужчина средних лет с пышными усами цвета соли с перцем — на них вечно оседали крошки, — в коричневом твидовом пиджаке с заплатами на локтях и с набитой табаком трубкой, которую он, казалось, вот-вот прикурит. Он слушал, как Гурни излагает тревогу из‑за разъярённого курсанта на семинаре — того самого, кто уже демонстрировал рефлекторную враждебность, типичную для выгорания к середине карьеры.

Шнайдер прочистил горло:

— Да, понимаю. Не простой случай. Мы уже держим его в поле зрения. Не очень хорошо, — кивнул он, точно соглашаясь с самим собой. — Соответствующие меры будут приняты в соответствующее время.

Он быстро улыбнулся, словно радуясь, что контролирует ситуацию. Взглянул на трубку, вынул из кармана старую хромированную зажигалку и положил её на стол — жест, который, вкупе с хлюпаньем носом и ещё одним покашливанием, означал, что встреча закончена.

Гурни так и подмывало высказать тревогу жёстче — вспомнить последствия, свидетелем которых он бывал, когда злых людей снабжали пистолетами и значками. Но, разумеется, Шнайдер и сам знал, к чему это может привести. Он поблагодарил за время — пожалуй, слишком сухо — и направился к стоянке.

Выйдя на продуваемую ветром парковку, он поразился капризам весны в горах северной части штата Нью-Йорк. Первый час после рассвета прошёл под низкими свинцовыми тучами; спустя два часа небо стало безупречно голубым, солнце согрело бетон, а теперь вновь облака закрыли небо, закружили снежинки.