В правом окне видны были раскачивающиеся под музыку мужчины в рубашках с короткими рукавами и тесно прижимавшиеся к ним женщины с голыми черными пленами. Несмотря на постоянные сбои ритма, пары танцевали медленно, плавно — кто «бэр-хаг», кто «Джорджиа-грайнд». Блестящая черная кожа танцующих переливалась в тусклом, мерцающем желтом свете керосиновой лампы.

— Масса Мизинец, — послышался вдруг у него за спиной тихий, тоненький голосок.

От неожиданности Мизинец даже подпрыгнул на месте и резко повернулся.

В темноте проступило маленькое черное личико с огромными, сверкающими в темноте глазами. На худенькой босоногой фигурке мешком висел залатанный мужской свитер.

— Ты что это не спишь, парень? — бросил в темноту Мизинец.

— Пожалуйста, сэр, пойдите наверх и купите у Небесной для дяди Бада две порции небесного порошка.

— А почему ты сам не хочешь пойти?

— Я бы пошел — только ведь она мне не продаст. Скажет, мал еще.

— Почему ж тогда дядя Бад не сходит?

— Ему плохо — вот он меня и послал. Он опять веру утратил.

— Ладно, давай деньги.

Мальчик протянул ему два зажатых в потной ладошке долларовых банкнота.

Мизинец обогнул беседку и постучал в заднюю дверь коттеджа.

— Кто там? — раздался изнутри чей-то срывающийся голос.

— Это я, Мизинец.

В прихожей на мгновение вспыхнул свет, щелкнул замок, дверь распахнулась, и в дверном проеме возникла фигура дряхлого, седого как лунь старика в синей холщовой ночной рубахе. В правой руке старик сжимал поблескивавшую в темноте двустволку.

— Как дела, Святой? — вежливо приветствовал его Мизинец.

— Скрипим понемножку, — еле слышно ответил старик. Впечатление было такое, будто он стоит не рядом, а в другом конце комнаты.

— Я хотел подняться наверх к Небесной.

— Ноги есть — подымайся. — Казалось, голос старика доносится из подвала — такой он был низкий, далекий.

Мизинец почтительно хмыкнул и, пройдя через кухню, поднялся по задней лестнице на чердак. Небесная, бесформенная, одетая в какое-то тряпье, восседала на высоком, похожем на трон стуле, подальше от света.

У ее ног на носилках лежал больной.

Небесная была исцелительницей, и Мизинец не осмеливался заговорить с ней, пока она ворожит.

— Все будет у тебя хорошо, — мурлыкала она своим старческим, надтреснутым голоском, в котором слышалась еще былая мелодичность. — Все будет хорошо — главное, веру обрести.

Она раскачивалась на стуле под размеренную, ритмичную музыку.

— Я обрел веру, — слабым голосом отозвался лежавший на носилках больной.

Небесная сползла со стула и опустилась перед носилками на колени.

Ее худая, прозрачная, похожая на клешню рука поднесла к лицу больного серебряную ложечку с каким-то белым порошком.

— Вдыхай! — велела она. — Вдыхай небесный порошок в самое сердце.

Больной приподнял голову и послушно, четыре раза подряд, глубоко, с каждым разом все глубже, вдохнул порошок полной грудью.

Небесная снова опустилась на свой трон.

— Теперь ты поправишься, — торжественно пропела она.

Мизинец терпеливо ждал, пока исцелительница соизволит обратить на него внимание. Прерывать сеанс строго запрещалось.

Небесная гордилась тем, что исцеляла старинными, испытанными методами: прибегала к помощи старомодных, пьющих джин музыкантов, заставляла своих пациентов танцевать старомодные медленные танцы.