Мизинец внимательно осмотрел старика. Видавшая виды соломенная шляпа, красный нос картошкой, седая щетина, обтрепанные манжеты висящих мешком брюк и разбитые ботинки с отстающими подошвами; при ходьбе одна из них болталась и хлопала под щитом. «Безработный из Хобокена, не иначе», — решил про себя Мизинец.

Он перешел улицу и догнал старика.

— Тут у тебя правда написана? — спросил он, пританцовывая, как полагалось истинному сыну дяди Тома. — Я только что из Миссисипи и хочу знать, это правда?

Старикан поднял на него свои слезящиеся, бесцветные глаза.

— Что правда? — переспросил он пропитым голосом.

Мизинец облизнул фиолетовые губы большим розовым языком.

— Правда, что белые женщины голышом бегают?

Старикан хмыкнул, обнажив желтые, цвета куриного помета, кривые зубы.

— В чем мать родила! — заверил он Мизинца. — У них к тому же и растительность сбрита.

— Да ну?! Вот бы на них посмотреть! — воскликнул Мизинец.

Это навело старика на мысль. Он с раннего утра шатался по пристани, рекламируя товар мистера Блински водителям грузовиков и портовым рабочим, и в закусочную не зашел ни разу — с этими щитами его туда не пускали.

— Подержи-ка эти штуки, — сказал он Мизинцу. — А я зайду в бар, там у меня друг работает, может, он тебя на стриптиз сводит.

— Давай, — согласился Мизинец и помог старику снять через голову оба щита.

Старикан побежал в ближайшую закусочную, а Мизинец — в противоположную сторону и на первом же перекрестке свернул за угол. Там он остановился и надел шиты на себя. Ходить в них было нелегко: они жали в подмышках и торчали спереди и сзади, точно модные теперь плавательные пузыри, — зато под щитами фиолетовых разводов на фуфайке и брюках видно не было. Придерживая щиты локтями, Мизинец бодро направился через Коламбус-Серкл к станции метро «Бродвей».

Он вышел из метро на углу Сто сорок пятой улицы и Ленокс-авеню и тут же сбросил с себя раскрашенные доски. В Гарлеме они были ему не нужны.

Мизинец свернул на Восьмую авеню и подошел к подъезду рядом с баром «Серебряная луна».

— Эй! — окликнул его чей-то голос.

Мизинец обернулся и увидел старую негритянку, которая поманила его пальцем. Он подошел.

— Не ходи туда, — предупредила старуха. — Там двое белых фараонов.

Старуха никогда Мизинца в глаза не видела, но у черного населения Гарлема существует неписаное правило: предупреждать друг друга, если поблизости находятся белые полицейские. Кого разыскивает полиция, значения не имело.

Мизинец огляделся: нет ли рядом патрульной машины. Он весь напрягся, подобрался, готовый в случае чего быстренько ретироваться.

— Они в штатском, — пояснила старуха. — Сыщики. И приехали в самом обыкновенном «форде».

Мизинец покосился на стоявший у подъезда «форд»-седан и, даже не поблагодарив старуху, быстро зашагал по Восьмой авеню. Его посвежевшие от наркотиков мозги работали как часы. Скорее всего фараоны заявились сюда в поисках африканца, рассуждал он. Тем лучше. Плохо только, что они хватились его слишком рано. А это означает, что африканец натворил что-то, чего он, Мизинец, еще не знает.

Удалившись от дома африканца на два квартала, Мизинец решил, что теперь он в безопасности и можно пойти в бар. Но тут он вспомнил, что у него нет с собой денег, и решил отправиться на Сто тридцать седьмую улицу, где его друг под вывеской табачного магазина держал воровской притон, в котором торговцы наркотиками сбывали школьникам старших классов марихуану и уже разбавленные порошки героина.