IV. Поворот на новое

Ладаном и нагаром от свеч пропитан весь воздух в покоях боярыни Морозовой. В моленной ее тихо, душно. Горят лампады и свечи перед иконами, курится ладан. Дневной свет едва пробивается сквозь тусклые стекла и борется с желтым светом свеч и лампад, отчего в молельной странное освещение. И в этой полутьме полусвете, как изваянные, стоят коленопреклоненные фигуры женщин: то сама боярыня Морозова и инокини ее на послушании. Чуть слышно шепчут их губы молитвы, чуть слышно шумят листовицы в их руках, и время от времени раздается возглас:

– Оох, горе мне, грешнице!..

Наконец, после трех часов непрерывной молитвы мать домочадица, Анна Амосова, поднялась с колен первая и, покрестившись, крадучись вышла из моленной.

Следом за нею, друг за другом, стали вставать с колен усердные инокини и выходить в смежную горницу, обращенную теперь в трапезную.

Последнею поднялась Морозова. Прекрасное лицо ее было изнурено, на лбу выступил каплями пот; она подняла для крестного знаменья руку и застонала от боли, но тотчас нахмурилась и насильно вытянула руки дважды.

В эту минуту к ней неслышно подошла старица Меланья.

– Феодора, почто страдаешь? – спросила она.

Морозова вздрогнула, оглянулась и тотчас ответила:

– Потрудиться хочу во славу Христа!

– Мало ли трудишься? – с упреком сказала Меланья.

– Пострадать хочу!

– Гордые мысли, суета! – строго остановила ее Меланья. – Захочет Господь и пошлет, а без Его воли самой не след тщиться. Гордыня это! Вот и власяница твоя. На что?

Она указала рукою на рубаху. Морозова потупилась.

– Я никому ее не казала. О ней не говорила. Коли видел кто, не моя вина. Не горжусь я этим!

Меланья покачала головою.

– А тело изодрано и гниет, и в крови!

– Мать Феодора, – сказала, входя, инокиня Марфа, – сестрица твоя Евдокия Прокофьевна прибыла.

– Сейчас!

Лицо Морозовой осветилось приветливой улыбкой. Она любила сестру, по мужу княгиню Урусову, и видела в ней свою верную ученицу и страстную заступницу.

Евдокия порывисто бросилась ей навстречу, преклонила колени и поцеловала ей руку; Морозова благословила ее, подняла и ласково поцеловала.

– Ну что, сестрица, что, желанная моя, с чем пришла?

– Плохие вести, сестрица! – ответила Евдокия. – Слышь, государь решил на этой люторке, дочери антихристовой, жениться. Нет теперь у тебя ни заступы, ни силы!

Морозова тихо улыбнулась.

– Благословил бы Господь венец мученический принять только!

– Я тебя теперь, сестрица, не оставлю! Так и сказала мужу своему. Пусть будет что будет!

– Ты?!

Лицо Морозовой озарилось неземным счастьем.

– Ты, моя пеночка, ты, моя голубица! Тебе ли искус такой?

– Я решила, решила! Ты только подкрепи меня, если малодушество выкажу!

Морозова страстно обняла сестру свою.

– Ну, пойдем теперь в трапезную! – сказала она. – Чай, истомились мои старицы.

Они вошли. В трапезной за столом в унылом молчании сидели инокини. Поодаль за особым столом, с Киприаном и Федором во главе, сидело несколько нищих.

– Кушайте, сестрицы, кушайте, милые! – сказала всем Морозова, а сама, взяв мису, пошла к столу нищих и стала оделять их пищею.

– Милостивица наша! Благодетельница! Мати убогих и сирых! – гнусили они на разные тоны, а Евдокия глядела на свою сестру и умилялась душою.

Морозова оделила нищую братию и сказала келейнице:

– Приведи, милая, мне Ивашу!

Она удалилась с поклоном и скоро вернулась с хорошеньким мальчиком лет десяти.