Терентий задрожал.

– Пытать?…

– Беспременно, – ответил стрелец и прибавил: – Так вот там легче увидеть ее. В тюрьме! там народу всякого много. Я проведу тебя, а теперь укройся!..

Терентий отошел в глубь двора и всю ночь провел в ожидании страдалицы. Почти в шесть часов утра с шумом, бряцаньем цепей вынесли Морозову, уложили в сани и помчали на ямской двор. Князь поехал за нею следом.

Но уже забрезжил день, и ему, опальному, впору было самому укрыться. Мрачный, измученный, он вернулся к себе и стал молиться. За молитвой его сломил сон, и он уснул, стоя на коленях перед аналоем…

Только на следующую ночь он увиделся с Морозовой и успел проститься с нею, после чего поехал в ссылку на свое воеводство…

Царя успели отговорить от страшного решения. Сруб остался без употребления. Морозову сослали сперва в Новодевичий монастырь, потом перевели в Москву, в слободу Домовники, потом увезли в Боровск и там заточили в острог, в земляную яму.

XIII. В поход

В думе опять было сидение.

Тревога охватывала всех.

Господи! за что такие напасти на государство валятся! Сначала мор, чума страшная, голод, бунты московские, ересь староверческая, пытки и казни, казни и пытки, а теперь еще беда нагрянула. Стенька Разин, вор и разбойник, по Руси кровь проливает!

Взял Астрахань, Царицын, Камышин, Саратов, идет по Волге вверх, у Симбирска стоит, возьмет Симбирск, Казань, а там уже чистый путь на Москву!

Слышь, города без боя сдаются. Пенза его, Тамбов евойный, Алатырь, Корсунь, Арзамас, Саранск, Цивильск, Чебоксары, Ядринск, Козьмодемьянск – все ему отдалось!

Идет с ним сила несметная: и чуваш, и мордвин, и калмык. Из под самой Москвы холопы да посадские бегут…

Что делать?

– Намедни двух воров с письмами поймали на Красной площади, – сказал Одоевский.

– Сделали что?

– А как след быть: на пожаре казнили, а руки отрубили и выставили.

– Теперь он на Симбирск идет, а кто в Симбирске?

– Милославский, Иван Богданович, – ответил дьяк.

– Муж добрый! – сказал Нащокин. – Не своим родичам чета.

– И пишет он, – заговорил Воротынский, вставая, – что от Казани помощи ему не шлют и слать не хотят, а силы у него малые!

– А на Казани кто воеводствует?

– Урусов князь, Петр Семенович, – ответил снова дьяк.

– А кто ж князь Барятинский?

– Воинский голова!

– А тот Барятинский тож мне пишет, – заговорил опять Воротынский, – князь де Урусов в большом унынии. Войско есть, а он не дает и одного стрельца на помогу иным городам.

– Спосылать туда надо с наказом кого. Да слосылать такого, чтобы в случае чего и сам распорядок сделать мог, человека воинского!

– А где взять такого? – заговорили в Думе.

– А князь Петр? – сказал Куракин.

Царь закивал головою и, улыбаясь, сказал:

– Так, так, князь! Лучше и не придумать! Боярин, – сказал он Нащокину, – заготовь ему грамоты, а завтра он и поедет! Ну, на сегодня и довольно! Авось Господь грозу пронесет и царство успокоит наше! Помолимся!

Патриарх стал читать молитвы, и все набожно крестились, а потом, целуя царскую руку, начали расходиться. Царь пошел в свои покои и приказал позвать к себе Матвеева.

– Отличие тебе от государя, – сказал Куракин, увидев Петра, – позовут тебя ныне во дворец, и царь в Казань тебя пошлет, к князю Урусову, чтобы ты мятежников укрощал!

– Царский слуга! – ответил Петр, но невольно затуманился. Крепко любил он свою жену и деток, обжился в Москве, да и старики уже призора требуют, а тут на войну ехать.