– Пустите! – просительно сказал Безглинг, но купцы окружили его и, с хохотом толкая его из стороны в сторону, кричали:

– Чертов немец, иди на Кукуй!

Молодые купцы потешались над бедным художником, а более старые стояли в стороне и бездействовали.

– По моему, – говорил один, – что черт, что немец – все едино.

– Тэк! – кивал другой купец. – Все единственно!

– Теперь они что? Кости мертвецкие в ступе толкут, черную немощь пущают…

– Братцы! – закричал кто то. – Да ведь это Никонов богомаз!

– Ах он, песье отродье! – загудело кругом. – Ширяй его!

Седой купец даже замахал руками.

– Вот он, кургузый! Вот он, совратитель! Видели его, окаянного, Спасов лик! Срам!

Безглинг почти терял сознание от беспрестанных толчков; камзол его обратился в лохмотья, шляпа упала в пыль и затопталась ногами. Он уже мысленно готовился к смерти, как вдруг раздались окрики, появились слуги с батогами, и толпа быстро раздвинулась на обе стороны, очищая дорогу и обнажая головы.

– Что за шум? – резко спросил князь.

– Да вот, княже, кукуевский шиш подвернулся. Потешились малость!

– Никоновский богомаз! – крикнул кто то из толпы со злобою.

– Дела у вас нет, длиннобородые, – с презрением сказал князь Теряев, – в батоги бы вас! Иди, Иван! – обратился он к дрожавшему художнику и хотел тронуть коня, но бедный Безглинг вдруг отшатнулся, упал на землю и стал корчиться. Лицо его посинело, изо рта показалась темная кровь, он вскочил с земли, взмахнул руками и снова упал уже без движения.

Толпа в ужасе смотрела на труп.

В этот миг вдруг появился юродивый.

Со стороны базара неслись смятенные крики.

– Началось! – завопил Киприан, потрясая посохом. – Час возмездия ударил! Бойтесь, никонианцы! Господь идет с гибелью.

– Мор, мор! – ревела прихлынувшая толпа.

Князь Теряев взмахнул плетью.

– Что там? – крикнул он.

– Мор, – раздались голоса, – на рыбном базаре падают и мрут!

– Гибель никонианцам! – ревел юродивый.

– С нами крестная сила!

– Гнев Божий! – раздались голоса.

– Убрать! – сказал князь слугам, указывая на посиневший труп, который лежал у ног его коня, и двинулся из толпы. Вдруг снова раздались вопли. Два человека извивались на земле в предсмертной муке.

Ужас объял князя. Он ударил коня и понесся в Кремль прямо к князю Куракину.

– Князь, неладно! – заговорил он, крестясь на иконы. – В городе мор!

– Да что ты?

Князь Куракин, толстый, низенький, от страха присел на лавку.

– Сам видел! Люди падают и мрут, корчась от болезни.

– С нами крестная сила! Милый князь, – заговорил он спешно, – иди до патриарха, скажи ему, а я к Пронскому! Что делать? То то государь гневен будет!

– Божья воля! – ответил князь.

Он пошел к патриарху. Уже не на коне, а пеший и притом без шапки, перешел он патриарший двор и вошел в палаты. Отрок тотчас повел его к патриарху.

Князь стал на колени, принял благословение и облобызал руку Никону, после чего стал передавать, чему был свидетель.

Никон, высокий сухой старец с властным лицом и жестким взглядом, слушал его, изредка кивая головою.

– В грехах погрязли, – сказал он, – Божья кара! Иди, князь, до Пронского. Скажи, патриарх наказывает царицу с детками увозить спешно! Не мешкай, зараза сия гибельна!

Князь опять склонился под благословение. Патриарх благословил его, и когда князь уходил, он говорил уже своему дьяку:

– Записывай, я говорить буду!

Чума!.