Не могла простить она себе окаянства и упорно, страстно гнала от себя образ Терентия, князя Теряева, да трудно, видно, бороться с дьяволом!

Вот она с раннего утра стоит коленками на голом полу молельной, смотрит на образ Спаса и перебирает пальцами листовицу  . Побледнело ее прекрасное лицо, умиление светится в ее глубоких глазах, и страстная, горячая вера огнем палит ее душу.

Но вдруг заливает лицо краска, негодованием вспыхивают очи, и она опускает руки. Опять он! Опять наваждение! Стоит на коленях, тянет к ней руки и говорит, говорит…

– Уйди, отойди, окаянный! Чур меня! – шепчет она в смятении и потом, рыдая, начинает класть поклоны и молится до полного изнеможения.

– Господи, не попусти! Сохрани и помилуй! Грешница я окаянная, геенне обреченная!

– Мати боярыня, почто крушишься так? – раздалось за ее спиною, и она обернулась.

В дверях стоял мужчина с блаженной, бессмысленной улыбкой на губах, со сверкающим взглядом. Вид его был неистов: босые ноги покрыты пылью и грязью, посконная рубаха с открытым воротом спускалась почти до пят, волосы на голове торчали копною, спускались беспорядочными космами и путались с бородою.

С палкою в руке, огромный, неуклюжий, он был страшен, но боярыня его не испугалась, а, тихо улыбнувшись, встала с колен и ответила:

– По окаянству своему, Киприанушка!

Он закивал лохматой головою.

– Радей, радей, мати! Ноне всюду пошло окаянство, так хоть нам спасать душеньки бедные! Радей, мати! – сипло заговорил он, стуча посохом и разгораясь по мере слов. – Грядет антихрист, близко! Стонут праведники, в огне горят, но поют славу Господу! Ой, мати, мати, грядет им всем мзда по заслугам, и застонут они, антихристовы дети!

Речь его была темна и сбивчива, но на Федосью Прокофьевну она действовала неотразимо.

– Киприанушка, – робко сказала она, – али знаменье было?

– Знаменье? Буде оно, буде! Распалится гневом Господь, пошлет мор, голод, проказу лютую. Слышь, как вопят окаянные? – И он стал прислушиваться, но кругом было тихо.

– Истинно, – заговорила боярыня, – великое поношение терпим!.. Киприанушка, не слыхал чего про попа Аввакума?

Юродивый поднял руки кверху.

– Грядет! На Москву буде страстотерпец наш.

– Когда?

– Сверзнется с трона своего Божий хулитель! Аки червь в пыли крутиться станет!

– Про кого говоришь?

– Про антихриста! Молись, мати, о наших душеньках! – И юродивый, резко повернувшись, быстро ушел из покоя, куда вход ему был во всякое время невозбранен.

Боярыня долго смотрела на дверь, за которою он скрылся, и старалась проникнуть в смысл его речей, наполнивших сердце ее и надеждою, и страхом.

Ах, если бы сбылось и вернулся из ссылки ее духовник, ее пламенный Аввакум!

– Бедненький! – и душа ее умилилась. – Страстотерпец миленький! Бьют тебя, заушают  , поносят. Терпишь ты и голод, и холод в Сибири лютой. Слышь, там и солнышко не светит, и кругом погань…

– Матушка боярыня, – сказала, входя, пожилая женщина, – Иванушка свет проснулся!

– Проснулся, соколик! – с умилением произнесла Морозова. – Иду к нему. Помолюсь с ним, ангелочком!

Лицо боярыни осветилось материнской любовью, и она пошла к своему сыну, шестилетнему Иваше.

А юродивый Киприан шел по городу, махая палкою, и вопил:

– Радейте, бедненькие, радейте, миленькие, близок час расплаты за окаянство Никоново!

– Что он говорит? – шептали в толпе, идущей за ним.

– Слышь, Никона клянет! – отвечала старуха какому то приказному.

Юродивый услыхал ее фразу и воскликнул:

– Истинно кляну! Что видим? Имя сыну Божьему переменили! Печатают ныне с буквою ненадобной?! Это ль не окаянство? Гляди, в государевом имени сделай описку, того казнить, а дерзают нарушать имя Божие? Антихристовы исчадия.