XV. Продолжение

Ни слова не говоря друг другу, пригнувшись к шеям коней, мчались во весь дух Хованский и князь Петр Теряев в сопровождении Кряжа и нескольких слуг.

Москва шумела, как море в осеннюю непогоду. Целый день громили боярские хоромы, целую ночь шло пьянство; то тут, то там вспыхивали пожары. Стая диких зверей, выпущенных на волю, не так страшна, как разъярившаяся чернь, а она разжигала себя криками, убийствами и вином. Мирон, увлеченный местью, ни о чем не думал, кроме как о Матюшкине; зато его товарищи вспомнили ремесло и грабили везде, что можно и где можно. Они уже оделись в дорогие кафтаны ярких цветов, опоясались саблями и выглядели молодцы молодцами. Пьяная голытьба из боярских погребов выкатывала бочки с вином и медом и пила хмельное из серебряных ковшов и драгоценных кубков.

Князья Теряев и Куракин сидели в осаде. Их дома со всех сторон окружила бунтующая чернь и с гамом ломала ворота, а князья заперлись в домах, окружили себя немногими верными холопами и готовились умереть в неравном бою.

Княгиня Теряева, обнявшись со своею невесткою, плакала и дрожала в своем терему.

В терему Куракиных происходило то же.

Княжна, бледная, как весенний снег, княгиня, дрожащая как осиновый лист, плакали и кричали, им вторили мамка с сенными девушками, а со двора несся гул пьяной и буйной черни и резкие удары бревен в ворота.

Стрелецкие полки снарядить не успели, и отдельные их отряды тревожно метались по городу, затевая стычки, в которых иной раз были побеждаемы, иной раз побеждали сами – и тогда волокли своих пленных в приказы, которые отстаивались заплечными мастерами.

Хованский и Петр влетели в город, чуть забрезжил день.

Было еще три часа утра, а Москва уже шумела, как морской прибой.

– Я к своим рейтарам! – сказал Петр.

– А я на площадь! – ответил Хованский. – Прощай!

– Князь, – промолвил Кряж, – накинь мой зипун, а то нас, как пить дать, с коней сволокут.

– Давай!

Кряж быстро отвязал от седла свой серый зипун и накинул его на князя. И было самое время. Прямо навалила огромная толпа, запрудив всю улицу.

Они прижались к забору. Их кони насторожили уши и пугливо вздрагивали. Толпа приближалась.

Впереди шел огромный детина в парчовом кафтане и, махая бобровою шапкою, кричал:

– Всех бояр изведем, братцы! Поклонимся царю батюшке и скажем: будь сермяжным, а не боярским царем!

– Го го го! Карачун боярам! – гремела толпа.

– Эй, жги, говори! Над боярами что хочешь, то твори! – визжал чей то голос.

– Кого бить теперь?

– Куракина с Теряевыми добивать надо!

– К ним, к ним!

И с этими криками толпа поравнялась с нашими всадниками.

– Это что еще за птицы? – закричали из толпы. – На конях народ давить, а? Чьи холопы?!

Кряж толкнул Петра и тотчас ответил:

– Теряевские! От них убежали и коней увели. Все хоть есть чем их попомнить.

– Верно, – закричал кто то.

– Что, братики, лущат их? – спросил вожак.

– Во как! – наудачу ответил Кряж.

– А соседа окаянного?

– Тоже!

– Ребята, гайда! На помогу! – И толпа ринулась бегом.

Вскоре улица опустела. На Кряже и его господине лица не было.

– Плохо, Кряж; может, их и в живых нету!

– Спешить, князь, надо!

– Скачем! До полка недалеко!

И они поскакали к своему полку.

Там шли сборы.

Немец Клинке не поступил как прочие начальники и не решился разбивать полк на отряды, а хотел собрать его в полном составе и весь вчерашний день разыскивал солдат.