– И куда ему деться, собачьему сыну? – рычал Мирон, перебегая из горницы в горницу.

– Пройдем наверх, – предложил Панфил, и они бросились по лестнице в терем.

– Куда вам? Чего вам? – закричала, загораживая им дорогу, толстая баба в повойнике.

– Пусти, Лукерья Даниловна, – сказал ей Панфил и шепнул Мирону:

– Беспременно тут.

Мирон рванулся вперед. Боярыня вцепилась в его бороду. Мирон с яростью толкнул ее в грудь, и она отлетела от него, сделала несколько скачков, грузно упала, ударилась виском об угол железного сундука и обмерла, заливая пол кровью. Мирон бросился к постели, сорвал полог, сбросил перины и, не найдя боярина, стал смотреть по углам. В это время Панфил заглянул под кровать и радостно закричал:

– Здесь он! здесь!

Мирон нагнулся тоже и увидел ничком лежавшего боярина.

– Эй, ты, волчья сыть, – закричал он, – вылезай честью! – Боярин не шевелился. Мирон повторил оклик и потом сказал Панфилу:

– Тащи его!

Панфил тотчас нагнулся и ухватил боярина за ноги.

– Егор Саввич, – заговорил он насмешливо, – вылезай, пожалуйста. Девки тебя давно уж ждут! – И он потянул боярина за ноги, но боярин ухватился за ножки тяжелой кровати, и она потащилась вместе с ним.

– Ишь, песий сын! – проговорил Панфил. – И тут кочевряжится. А ну, я ж тебя! – И он освободил одну руку, уперся ею в дубовую кровать, а другою с такой силой рванул боярина за ногу, что тот до половины выкатился из под кровати. Лицо его ударилось о ножку и окровавилось.

– Не хотел честью, пес! – сказал Панфил с укоризною.

Боярин лежал недвижим.

– Вали его на себя, – сказал Мирон, – и тащи к девкам.

Взвалить семипудовую тушу боярина себе на плечи для Панфила не представляло никакого затруднения. Он ухватил его за руку и за ногу, крякнул, вскинул себе на плечо, как мешок, и поволок вниз по лестнице. Мирон пошел за ним следом, а Лукерья Даниловна, не приходя в сознание, лежала на полу с проломленной головой.

Тем временем гультяи, ворвавшись в погреб, с жадностью пили мед и пиво и пьяные выбегали на двор снова. Мирон с Панфилом перешли двор, сад и подошли к одинокой бане, где когда то томилась Акулька. Сильным ударом чекана   Мирон сбил замок и, распахнув дверь, вошел в просторную горницу. Четыре девушки при их входе испуганно забились в угол.

– Уф! – сказал Панфил, опуская на землю боярина.

Мирон обратился к девушкам и сказал:

– Не бойтесь, милые! Не обидчики мы вам! Принесли мы вам в подарочек боярина, чтобы с ним за ваши слезы рассчитаться!

– А вы сами кто? – спросила одна из девушек.

– А мы вольные люди; тоже счет с боярином имеем. Так вот и привели его сюда, чтобы со всяким посчитаться можно было.

Девушки оправились и вышли из угла, пугливо смотря на огромную тушу недвижно лежащего боярина.

– Сбегай ка, Панфил, за водою, – сказал Мирон, – да заодно достань прутьев с батогами, угольев, ежели найдешь, а то просто веников пару!

Панфил ушел, а Мирон остановился над боярином и со злобной радостью смотрел на него.

– Сократился, – прошептала одна из девушек, – довольно насильничал над нами, срамник!

– Давно вы у него? – спросил Мирон.

– Шестой месяц! – ответила одна.

– Четвертый месяц! – ответила другая.

– А я уж год, как мучаюсь! – Сказала третья, а четвертая только пронзительно завыла от обиды и горя.

И полились их жалобные рассказы. У всех у них была одна история с Акулиной. Так же их взяли в застенок, а из застенка перевели сюда.

– Не сдается которая, ту секут.