– Не сдается которая, ту секут. Вона одну, рассказывают, насмерть засек, разбойник!

Мирон вздрогнул и сказал:

– Это была моя полюбовница!

– Горемычный ты! – воскликнула одна из несчастных.

Мирон усмехнулся:

– Теперь он горемычный! – и ткнул боярина ногою в бок.

Тот давно очнулся, но нарочно не двигался и сдерживал дыханье, слушая эти разговоры и думая о своей горькой участи. От толчка в бок он простонал. Мирен обрадовался и нагнулся.

– А, боярин, прочухался?

В это время вошел Панфил с пучком розог, несколькими плетьми и пачкой веников. За ним следом вошло несколько холопов.

– На боярскую расправу поглядеть! – сказали они просительно.

– Что же, можно! – усмехнулся Мирон и снова толкнул боярина. – Ну ка, поворачивайся, что ли! Братцы, – сказал он холопам, – скиньте ка с него рубашку!

Холопы бросились и в один миг сдернули с него рубаху. Мирон роздал девушкам кому плеть, кому розгу и сказал: – Считайтесь с ним, а я опосля!

Девушки пришли в неистовство. Они вспоминали лихому боярину все свои обиды и хлестали его нещадно под прибаутки холопов, а Мирон тем временем разжигал веники.

– А это тебе за Акульку! – сказал он, когда девушки устали хлестать, и начал водить пылающим веником по истерзанной спине боярина. Тот лишился чувств, но от этой адской боли очнулся, закричал не своим голосом и снова лишился чувств.

– Не нравится! – усмехнулся Мирон.

– Пусти ка и меня! – сказал Панфил и, ухватив ус боярина, вырвал его с мясом.

Девушки побледнели от ужаса и с криком выбежали из бани. Холопы оторопели, и только Панфил с Мироном продолжали свою дикую расправу, радуясь каждому стону, вырывающемуся из полурастерзанного тела боярина.

Когда они оставили его, тело Матюшкина представляло кровавую обугленную гору, в которой не было даже признака человеческого.

Панфил и Мирон вышли мрачные, торжественные и, миновав двор с бушующими гультяями, вышли на улицу.

Им навстречу бежала толпа; среди всякого сброда виднелись то тут, то там страшные лица колодников.

Несколько человек, составлявших ядро толпы, высоко поднимали на палке отрубленную голову и кричали:

– Со всеми так будет! Ладно, поиграли нами, пошутим и мы!

– Берегись, спесь боярская!

Мирон взглянул на отрубленную голову и узнал в ней голову дьяка.

– Всем один конец, это верно! – произнес он злобно.

– Эй, вы! Куда ж теперь идти хотите? – закричал он толпе.

Толпа остановилась. Многие узнали в нем своего вожака и закричали:

– Куда поведешь нас! Мы за тобою!

– Тогда к Шорину!

– К Шорину! к Шорину!

– Гайда, ребята!

В это время со стороны города подбежала ватага.

– Братцы! – закричали они. – Бежим на площадь! Там от царя гонец!

– На площадь!

– От царя гонец!

Голова Травкина, сброшенная с палки, полетела на землю и глухо ударилась.

Толпа ринулась по улицам, давя и толкая друг друга, прямо на Красную площадь.

Мирон с Панфилом медленно шли позади.

– Не улестил бы народ он только, – озабоченно говорил Мирон.

По дороге встречались отдельные ватаги; они присоединялись к толпе и текли на площадь, как лавина.

XVII. Безумие

Хованский на взмыленном коне стоял посреди Красной площади и надрывался от крика. Кругом его, куда ни глянь, виднелись головы, лица и шапки, и только огромная любовь москвичей к Хованскому разрешала ему такую безумную отвагу.

Он не думал об опасности и кричал, надрываясь:

– Православные! Народ московский! Что вы затеяли? Очнитесь! Царь батюшка милостив и ваши вины пока что отпустит.