Кноопа быстро опросили, и судья вопреки протесту защиты позволил ему остаться в зале. Кнооп занял место рядом с другими корреспондентами. Трюк Хейнингена не прошел.

Начался допрос свидетелей-поляков, которые во время войны проживали в Подгородцах.

Показания Л. Шустер. Она хорошо знала Ментена, так как служила кухаркой в его имении в Сопоте. Она также знала тех, кто стал жертвами Ментена — Новицкого и его жену Брониславу, Старжинского, Пистоляка, Неймана и других. Рассказ свой она заканчивает словами:

— Я тоже могла бы 7 июля 1941 года оказаться в числе расстрелянных в селе Подгородцы. Но когда полицаи загнали нас в дом Пистенера, я увидела там Ментена в нацистской форме, он узнал меня и отпустил при условии, что я никогда никому не расскажу об этом страшном событии…

Ментен вздрогнул, хотел что-то сказать, но сдержался и промолчал.

На свидетельском месте К. Тузимек и П. Тычинская. Они хорошо знали Ментена. Он, однако, упорно твердит, что свидетели якобы путают его с братом Дирком, а он, Питер, в июле-августе 1941 года в Подгородцах даже не был.

Допрос свидетелей продолжался до позднего вечера, но внимание присутствующих не ослабевало.

Корреспондент одной из польских газет сообщал об этом вечернем заседании в зале Амстердамского суда: «Если кто-нибудь из присутствующих сомневался в том, что Ментен виновен, то теперь благодаря показаниям свидетелей все сомнения развеяны».

Хейнинген на этом заседании пытался запутать свидетелей несущественными вопросами. А Ментен перед закрытием заседания вскочил и выкрикнул: «Эти свидетельские показания от начала до конца надуманны!» Но опровергнуть их ему было нечем.

Когда 18 апреля 1977 года в Амстердамском суде слушалось дело, в голландское консульство в Дортмунде (ФРГ) явился пожилой человек с выправкой бывшего военного, некий Ганс Гайслер, и вручил консулу несколько исписанных страниц, прося ознакомиться с ними и передать затем голландским органам юстиции. Уже через пару дней с Гайслером встретились прокурор Хабермел и комиссар полиции Петере.

— Прежде всего, господа, — начал Гайслер, — я должен заявить, что был в свое время знаком с Питером Ментеном и хочу помочь правосудию справедливо разобраться.

— Как вы познакомились с Ментеном?

— Как эсэсовец с эсэсовцем.

— ?!

— Прошу вас, господа, верить мне: сам я никогда ни в одной акции по уничтожению людей участия не принимал, хотя и служил в карательной команде Шенгарта…

— Продолжайте…

— В начале июля 1941 года я находился в Лемберге — так мы, немцы, называли город Львов. Ментен, как мне стало известно, категорически отрицает факт своего пребывания там в те дни. Но я-то знаю, что он был там и именно тогда. Мы были в Лемберге вместе! Вот, я захватил с собой фото. Взгляните. Это — Питер Ментен, его легко узнать. Снимок сделан в Лемберге. И дата на обороте: «1941 год, июль».

— А кем написана дата?

— Помнится, самим Ментеном. Мы встречались с ним в офицерском казино. Он с энтузиазмом разглагольствовал о казнях евреев, да и людей других национальностей. Превозносил какого-то эсэсовца, который вместе с ним совершал эти экзекуции.

Гайслер рассказал еще, что Ментен неоднократно выражал намерение увеличить свои земельные владения в Прикарпатье.

Когда на следующий день в зале особой палаты Амстердамского окружного суда совершенно неожиданно для обвиняемого появился новый свидетель, бывший эсэсовец Гайслер, и показал изобличающую подсудимого фотографию, обстоятельно повторил перед судом все, что незадолго перед тем сообщил Хабермелу и Петерсу, от ментеновской самоуверенности не осталось и следа.

Еще в 1949 году, перед первым судебным процессом над Ментеном, когда он обвинялся в сотрудничестве с фашистами, но еще не было установлено его участие в расстреле советских граждан, Ментен сам говорил о своем пребывании во Львове в июле 1941 года.