— Что, село заняли? — весело спросил я.

— Какое там заняли! Еле-еле вроде бы за окраину зацепились, — мрачно ответил Зариффулин.

— А чего ж тогда не стреляем? — Я удивился.

— Чтоб в своих не попасть!

Это звучало достаточно логично. Я не стал засиживаться в гостях, а медленным шагом, задумчиво опустив голову, вернулся к подчиненным.

Мое настроение смогли поднять сразу два события: во-первых, нынешний обед оказался вкуснее, чем обычно, (его можно было назвать даже «праздничным»), а, во-вторых, пришли сразу два письма — от родителей и от благоверной.

Благостную послеобеденную картину портил только Федя Коломейчук. Бедолага маялся зубами. Щеку ему разнесло в пол-лица, и стонал он довольно громко и надоедливо. Наконец, я не выдержал.

— Пойдем со мной, — сказал я Феде.

— Куда? — испуганно спросил он. Наверное, подумал, что я буду выдирать ему зубы лично — плоскогубцами. Зря боялся, я же не Бандера. Вот он, наверное, так бы и сделал.

— Пойдем к комбату, — раздраженно ответил я наводчику. — Я же не могу отпустить тебя к врачу! А комбат может. Все, давай, пойдем!

Когда я показал Федю Рустаму, он этому не обрадовался. И стал еще мрачнее, чем был.

— Тут где-то в тылах большой госпиталь, — подумав, сказал он. — Топай, Коломейчук, туда своим ходом. Вряд ли тебя кто остановит. Кому ты нужен?

Получив разрешение, Федя исчез. Больше я не видел его никогда. По слухам, после госпиталя он попал вообще в другую часть и служил уже там. Возможно ли это? По идее — нет, но в жизни чего только не бывает! Может быть, и правда перевелся. Может, ему там было лучше, чем у нас.

В сумерках подошёл капитан Донецков с приказом вести беспокоящий огонь. Ну, вести так вести, делов-то! Капитан ушёл, а мне удалось задремать.

Пробуждение мое оказалось не особенно приятным — я элементарно замерзал. Причина была проста: в отсутствие Коломейчука следить за костром оказалось некому. И он тихо затухал. Ленивые бойцы, не думая ни о чем, дрыхли без задних ног.

Мне пришлось подняться, пинками поставить на ноги остальных, и выразительно показать на едва тлеющую золу.

Волков, в свою очередь, сорвал злость на рядовом составе. Лисицын, громко проклиная войну, выполз наружу и побрёл искать топливо, а небо внезапно озарила ярчайшая вспышка. Осветительная бомба на парашюте зависла над поселком. Стало светло как днём. Жёлтый свет чем-то напоминал новогодние салюты, и все заворожёно уставились в небо.

— Э-э-э… — вспомнил я. — Давайте заряжайте, пока видно. Надо же выстрел произвести.

Шиганков с видимым удовольствием пошёл стрелять — днём-то кто бы ему это позволил? Пушка грохнула, вылетела пустая гильза. Солдат вернулся с тупым лицом и пустыми глазами — он явно не ожидал от отдачи такой силы. Наверное, в голове у него все звенело, и он слегка оглох.

Через полчаса к орудию отправился Лисицын. А я то дремал, то снова просыпался от выстрелов. Тогда мне приходилось выбираться из ямы и ходить по позиции вперёд-назад: больные колени никак не хотели униматься.

Где-то в час ночи я отправился в тыл — к машине. Логман, само собой, спал, но даже разбуженный мною, никакого возмущения не проявил, а спокойно отправился на позиции. «Есть всё-таки совесть у парня», — подумал я, неторопливо занимая нагретое место. Периодически где-то в районе в посёлка хлопали разрывы, и под этот убаюкивающий аккомпанемент я провалился в сон…

Глава 19

И второй день сражения начался буднично.