– Живой? – усомнился молодой.

– А что с ним будет? – делово отозвался Помидор, который не любил особенно блатных. – Мы ведь его почти любовно положили.

Вертухаи коротко рассмеялись и затопали прочь из камеры. Тяжело звякнула дверь. И хата мгновенно превратилась в тесный неуютный склеп. Взгляды сокамерников были обращены на лежащего.

Варяг глухо застонал.

Помидор повернул ключ на два оборота. Секция, отделяющая одну часть тюремного коридора от другой, была закрыта, и теперь металлическую решетку можно было протаранить разве что самосвалом.

– Может, мы зря так? – усомнился молодой.

– А тебе-то что, Прохоров? Детей с ним крестить, что ли?

– Все-таки вроде приличный… нехорошо, на шконку бы его определить. Приличный же мужик вроде?

– Вроде, вроде… А ты Беспалого приказ не слышал? Не наша это забота, – веско возразил Помидор. – Наше дело зеков стеречь, чтоб никто из них из тюрьмы не убег. А там, в камерах, они пускай между собой сами разбираются. Ты думаешь, этот красавчик случайно попал в эту камеру?

– А разве нет?

– Эх, чудак. Да за нас давно уже все Беспалый решил, – ткнул Помидор пальцем вверх. – Ты же знаешь, эта камера славится как непутевая. Вот его и определили на воспитание. Ладно, забудь об этом, у нас с тобой имеется куча других дел.

И Помидор, тряся огромной связкой ключей, затопал в кабинет начальника докладывать о выполнении приказа.

Голоса. Голоса. Точно жуки жужжат в теплый летний день. Лица. Ужасные, грязные, чумазые лица. Щербатые ухмылки. Небритые щеки. Всклокоченные волосы. Вонь…

Я должен отогнать это наваждение, подумал он. Я должен. И тут впервые за все эти томительные мучительные дни беспамятства к нему на миг вернулось ясное сознание. Я же Варяг. Где я? Я в тюрьме… А это кто? Он огляделся по сторонам. Это зеки. Я в камере с простыми зеками…

– Глядите-кась, зенки открыл, – почти восторженно объявил Федя Лупатый. – Могу поспорить на пачку чая, что до шконки он не доползет. Не та у него кишка, чтобы надрываться.

– Это ты зря, посмотри, как он вылупился, – принял вызов Миша Питерский. – Такие ребята способны ползти на карачках от Мурманска до Владивостока.

Жильцам камеры был известен затянувшийся спор между Федей Лупатым и Мишкой Питерским. Если один из них присаживался, то другой непременно вставал, если один говорил, что нащупал что-то мягкое, то другой утверждал, что это колючее. Это были два антипода. И отличались друг от друга в первую очередь внешне. Федя Лупатый был относительно молод и в свои тридцать лет все еще числился в пацанах, хотя по тюрьме ходил слушок о том, что смотрящий региона пытается вывести его в положенцы. Но кандидатура не проходила потому, что он не имел всех надлежащих заслуг перед блатным миром. К тому же Федя Лупатый был москвич. А Миша Питерский, ясное дело, – из Питера. Он уже разменял шестой десяток, но довольствовался скромным званием мужика, хотя по количеству пропаренных лет мог потягаться с самым закоренелым обитателем тюрьмы. Его голос на зонах звучал всегда веско, и блатные старались заполучить к себе в союзники такого крепкого зека, каким был Миша.

Веселый был между ними всегда чем-то вроде третейского судьи. Как блатной, он имел четкие принципы, которые позволяли ему быть главнокомандующим на тюремном поле. Часто от его слова, как пахана, зависела судьба того или иного зека. Вот и сейчас он держал в своих руках жизнь новенького, а спорщики обращались к нему за советом.

– Хорошо, договорились, – шумел Мишка Питерский, – пускай Веселый нас рассудит.