|
Всю ночь его поддерживал, продолжая ругаться, но, в итоге, сдался. Шкура промокла насквозь и уже никак не спасала, а ливень не думал прекращаться. Злой и мокрый я собрал вещи, расстроенно посмотрел на шкуру, которая превратилась в половую тряпку, и решил её оставить. Попробовал было использовать щит в качестве зонта, но идея оказалась идиотской. Вода шипела, испаряясь. Но множественные капли победили даже щит. Когда сверху потекла моментально закипавшая вода и едва не ошпарила мне руку, я, ругаясь так, как не ругался никогда, деактивировал его. Промок окончательно и, едва небо посерело, как бы намекая, что уже рассвет, двинулся в путь.
* * * Невероятно знакомое лошадиное ржание я расслышал немногим раньше, чем отчаянные человеческие вопли и плач. Я испуганно обнимал здоровый ствол хвойного дерева и прислушивался к звукам окружающей природы. Дождь барабанил и по ветвям, и по земле не переставая, но не мог заглушить криков, причитаний и злобного, грубого смеха. Где-то впереди, совсем недалеко от того места, где я прятался, происходило нечто странное. Несколько мгновений я стоял и не шевелился. А затем полез напролом. Хвойный лес заканчивался и начинался подлесок. Я раздвинул руками начинавшие зеленеть кусты и вырвался на оперативное пространство. Крупные капли забивали глаза, но я легко разглядел ветхий забор из горизонтально уложенных жердей, который опоясывал небольшую деревеньку и упирался в распахнутые ворота. Несколько деревянных избушек со скатной крышей полукругом охватывали небольшой участок, и скрывали от моего взгляда место, откуда доносились мужские крики и женский плач. Я опять услышал классическое лошадиное ржание и рванул к ближайшей избе, рядом с которой росло огромное плодовое дерево. Но до дерева я так и не добежал. На полпути резко затормозил и рухнул прямо в грязную лужу, когда входная дверь избы распахнулась от сильного пинка. Отплёвываясь от забившей рот грязи, я поднял голову и торопливо протёр глаза. На ступеньках избушки показались двое: здоровенный бородатый мужик с перекошенной в злобе мордой и худенький мальчонка лет десяти, которого этот мужик держал за шкирку. Мужик тащил мальца за собой и отбрыкивался от визжащей женщины, которая цеплялась за его башмаки в тщетной попытке остановить. В конце-концов мужику это надоело и он с носка засадил женщине в живот. Она закряхтела и свернулась калачиком под дикий визг пацана. Совершенно обалдев от увиденного, я почувствовал, как ярость тугим комком подступает к горлу. Как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Я опять сплюнул попавшую в рот грязь и пополз на карачках, пытаясь подобраться поближе. Крики и плач не утихали, а я спешил укрыться за стволом большого дерева, чтобы рассмотреть происходящее своими глазами. Превратившись в грязное чудо-юдо, я прильнул к стволу и, наконец-то, рассмотрел, что происходит. На небольшом клочке пространства, вокруг которого полукругом теснились невысокие деревянные избушки, казалось, собралось всё население деревни. Мужчины и женщины в расцвете сил, дряхлые старики и старухи сидели в мокрой грязи в коленопреклонённых позах и, согнувшись, подставляли спины ливню. Они что-то бормотали себе под нос, монотонно кланялись и осеняли себя очень знакомыми знаками в виде прочерченной в воздухе восьмёрки. Их было человек пятьдесят, не меньше. И все они раболепно сцепляли ладони и смотрели в глаза тому, кто смело стоял перед ними, кто не боялся дождя и активно махал предметом похожим на кадило. Плотный белый дым огромным облаком накрывал толпу и даже капли дождя не могли его рассеять. Я утёр воду с лица, прищурился и попытался внимательнее рассмотреть того, кто машет кадилом. Его одежды отличались от одежд, которые носили жители деревни. Он был похож на старейшину Элестина, когда тот проводил обряд, обручив меня с Дейдрой. Этот выглядел так же. Белая-белая мантия, которая под воздействием дождя превратилась в мокрую-мокрую, спускалась до самых ступней и скрывала обувь. |
