|
Но как взять живым «товарища Червонюка»? Позиция у него такая выгодная, что к нему невозможно без большого риска подступиться. Где он прячется? Из какого логова он начнет отстреливаться, когда в дом войдут сотрудники государственной безопасности? Войдя в дом к Любомиру Крыжу, надо безошибочно ориентироваться в его комнатах и закоулках даже в темноте, действовать стремительно и наверняка, не дать возможности «Червонюку» ни уйти, ни оказать сопротивление, ни застрелиться или принять яд. Надо накрыть его внезапно, в тот момент, когда он менее всего настороже. Этот босс с подложными документами на имя Червонюка потеряет девять десятых своей следственной ценности, если будет доставлен в органы безопасности трупом. Его надо обязательно взять живым. Пусть час за часом, день за днем рассказывает о черных делах своего штаба — разведцентра «Юг».
— Я к вам по делу, Славко Юрьевич, — начал Шатров. — Садитесь, прошу вас! Старик опустился на скамейку. Шатров расположился рядом, раскрыл коробку папирос. — Курите. Каменщик толстыми, негнущимися пальцами взял папиросу, но не стал прикуривать. — Я палю цыгарки только в красный день, — сказал он, улыбаясь из-под своих незапятнанных никотином атласных усов. Шатров некоторое время молча дымил папиросой я раздумывал, как приступить к разговору. Старик не торопил его ни словом, ни взглядом, ни каким-либо движением. Он деловито чертил садовую землю ивовым прутиком и терпеливо ждал, когда гость скажет, зачем ему понадобился уже давно никому не нужный каменщик Локотарь. — Славко Юрьевич, — начал Шатров, — говорят, вы на своем долгом веку построили не меньше тысячи домов. Говорят, чуть ли не половина Явора воздвигнута вашими руками. Мутные, глубоко запавшие глаза каменщика посветлели, а на скулах выступили багровые пятна — старческий румянец, румянец радости. — Лишнее вам наговорили, товарищ… не знаю, как вас звать-величать. — Никита Самойлович. — Половины Явора не наберется, Никита Самойлович, а за добрую четверть ручаюсь. Ужгородскую улицу я начал строить, Раховскую — тоже. На Московской все большие дома мои. Здание, где теперь Государственный банк, бывшая ратуша, театр, универмаг — тоже мои. Одним словом, все, что к небу рвется, Славко Локотарь сооружал. Только в тюрьму и в жандармерию ни одного кирпича не положил. Шатров понял, что затронул в духе каменщика самую заветную струну — чистую гордость рабочего человека трудом своим. Старик говорил тихо, раздумчиво, с радостным изумлением глядя на широкие, темные, с окаменевшими мозолями руки, будто впервые понял, сколько сделано им, какой след оставлен на родной земле. — Поверите, — продолжал Локотарь с улыбкой под усами, — иду по городу, а все дома, какие я вырастил, то с одной, то с другой стороны поглядывают на меня и вроде как бы выговаривают: остановись, Славко, полюбуйся на нас! Что ж, приходится уважать, останавливаться, любоваться. Поверите, ни одного дома нет в Яворе, какого б я стыдился. Каждый хозяин добрым словом вспоминает? каменщика Славко. — Вот и я хочу вас добрым словом вспоминать, Славко Юрьевич, — подхватил Шатров. — Пришел я просить вас построить мне дом. — Что вы, Никита Самойлович! — Локотарь махнул рукой. — Какой я строитель! Я сейчас больше языком работаю, хвастаюсь. Отработались мои рученьки, добрый человек! — Голос Локотаря дрогнул, а глаза снова замутились. — Ну, раз не можете строить, так хоть советом помогите, Славко Юрьевич. — О, такая работа еще по моим силам! — оживился старик. — Спрашивайте! Шатров достал из кармана пиджака лист бумаги и карандаш, приготовился записывать советы Локотаря. |
