Чаликова нагнулась, осторожно вытащила кинжал и перевернула тело лицом кверху. Перед ней лежал бездыханный человек в черном фраке, с сухощавым вытянутым лицом и болтающимся на цепочке треснувшим моноклем — словом, труп Эдуарда Фридриховича Херклаффа.

Надя стояла, будто в оцепенении, не зная, что ей теперь делать. И вдруг покойник с трудом открыл сначала один глаз, потом другой, а затем тихо проговорил:

— Данке шон, фройляйн.

Надя невольно попятилась:

— Что это значит? Кто вас так?..

— Битте, помогите мне, — слабым голосом попросил Херклафф.

Забыв, что перед нею известный злодей и людоед, к тому же пытавшийся съесть самоё Чаликову, она подала ему руку и помогла встать:

— У вас там кровь…

Вместо ответа Херклафф просто одернул на себе фрак и с легкостью повернулся, дав Наде себя осмотреть: от крови не осталось и следов, фрак был как новенький, и даже монокль — целый.

— Маленький неприятность, но благодаря вас, фройляйн Надин, фсе ф прошлом, — лучезарно ощерился Херклафф. — Скажите, пошалуста, тшемм я мог бы вас поблагодаритт?

Надя молчала — да и чем ее мог бы «поблагодарить» господин Херклафф? Разве что кого-нибудь съесть. Или не съесть.

Словно подслушав Надеждины мысли, Эдуард Фридрихович произнес со светской улыбочкой:

— Я, я, натюрлих, их бин отказаться от намерение кушать вас. Я буду кушать фройляйн Аннет Сергефна. — И, плотоядно облизнувшись, не без сожаления добавил: — Хотя вы есть много аппетитнее…

— А ее-то за что? — удивилась Надя. И тут же догадалась: — А-а, так это она вас…

— Ну конешно! — радостно подхватил Херклафф. — И по заказу майн либе фреуде херр мошенник Путьята!

— Ну вот его бы и кушали, — невпопад заметила Надя.

— Может быть, может быть, — загадочно промолвил Херклафф. — Ах, да-да, фройляйн, если што, фсегда готов услушить.

С этими словами он извлек из кармана и вручил Наде визитную карточку, а сам, сделав энергичное движение рукой, обратился в столб дыма, из которого вылетел коршун. Резко взмыв, он исчез в небе, оставив Чаликову перед кучей мусора с окровавленным кинжалом в одной руке и визиткой людоеда в другой.

Акуня проснулась поздно — голова гудела, а минувший день вспоминался очень смутно. С трудом выкарабкавшись из постели и кое-как одевшись, она крикнула:

— Князь, ты где?

Однако вместо супруга в спальне появилась горничная Маша:

— Князь уехал в градоправление. Каково почивала, Евдокия Даниловна?

— Выпить бы чего, — морщась от головной боли, пробурчала княгиня.

— Ну, это дело верное, — понимающе заулыбалась Маша. — С непривычки-то, ясно дело, головка побаливает…

Заметим, что в своих наблюдениях Маша была права лишь отчасти — голова у княгини трещала действительно с непривычки, но не к хмельному зелью как таковому, а к наливкам, которыми ее накануне потчевал супруг. Употребляя пойло, которое под названием водки или вина подавалось в кабачках и прочих веселых заведениях Бельской слободки, Акуня знала, что ей хватает одной чарки. Но зато вишневая наливочка показалась ей столь вкусной и как бы не «бьющей в голову», что она совсем утратила бдительность, а к чему это в конечном счете привело, мы уже знаем.