— Совершенно верно, покинули, — кивнул Дубов, — но решили вернуться. Правда, не все — только мы с Надей. Вернее, Надя заявила, что возвращается, а разве я мог отпустить ее одну?

— Да, госпожа Чаликова — отчаянная девушка, — заметил боярин Павел, и Дубов не мог понять, чего в его словах было больше — восхищения или порицания. Немного помолчав, Пал Палыч добавил: — Догадываюсь, что за причина побудила вас возвратиться. И скажу вам откровенно, Василий Николаич — здесь вы скорее голову сложите, чем справедливости добьетесь.

— Я то же самое Наде говорил, — тяжко вздохнул Василий, — да разве ее переубедишь? Сами же сказали — отчаянная девушка!

Тут дверь приоткрылась, и в светелку заглянул сыскной приказчик. Василий поспешно отвернулся и опустил лицо.

— Пал Палыч, простите, что беспокою, но тут привели знаменитого лиходея Сеньку Залетного, — проговорил приказчик, с подозрением глядя на посетителя.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул Пал Палыч и пояснил для Дубова: — Сенька — это известный вор, мы его уж без малого три года словить не могли.

— Сенька сказал, что хочет во всем признаться, — продолжал приказчик.

— Ну и прекрасно. Запишите все, что он скажет.

— Так он говорит, что хочет признаться вам лично.

— Вот как? — чуть удивился боярин Павел. — Ну ладно, ступай, я чуть позже приду.

Оставшись вдвоем с хозяином, Василий снова открыл коробочку и еще раз помазал себе лицо, вернув то обличье, в котором явился в Сыскной приказ.

— Так я чувствую себя надежнее, — словно бы оправдываясь, произнес Дубов. — Пал Палыч, а вам это не кажется странным?

— Что именно?

— Что я ничего дурного в Царь-Городе не сделал и все-таки должен скрываться, словно вор и разбойник вроде Сеньки Залетного.

— Времена нынче странные, — не глядя на гостя, пробурчал Пал Палыч. И, немного помолчав, заговорил как бы вне связи с предыдущим: — Видите, Василий Николаич, даже лиходеи меня уважают. Потому как знают — мне можно доверять. Да, к нарушителям закона я строг, многие считают — слишком строг, но по отношению даже к ним веду себя честно.

— А что, есть такие, кто поступают иначе? — спросил Дубов.

— Был у меня в Приказе один работник, — чуть помолчав, ответил боярин Павел. — Вроде бы и старательный, и добросовестный. Но иногда он при дознании… Как бы это сказать? В общем, применял способы, которые я никак не мог одобрить. Ну вот, например, однажды на базаре схватили одного воришку по кличке Ванька-Косой — все знали, что он мелкими кражами промышляет, но за руку поймать не могли. И вот как привели Ваньку к нам в Приказ, то он взял и незаметно подсунул ему в карман кошелек, изъятый пару дней назад у другого вора. А потом позвал бабу, у которой кошелек пропал, и спрашивает: «Ваша вещь?». Я тогда, конечно, промолчал, но наедине сказал все, что думаю. Что уж раз мы поставлены блюсти порядок и справедливость, то и работать должны по закону да по совести, а иначе — чем мы будем отличаться от тех, кого ловим? Он меня выслушал, а потом возьми и брякни: «Ванька — злостный тать, а тать должен сидеть в темнице». Больше, правда, этот сыщик при мне ничего такого не выделывал, но позже мне докладывали, будто бы он одному вору сказал — дескать, мне про твои грешки много чего ведомо, но ежели ты мне выдашь своих сообщников, то я готов тебе кое-что простить…

— Но теперь, надеюсь, он в Приказе больше не работает? — осторожно предположил Дубов.