— А почем я знаю, — продолжая уборку, ответила Маша.

— Почем знаю, — передразнил градоначальник. — Будто я не знаю, кто первая наперсница во всех ее безобразиях!

Только теперь Маша оторвалась от работы и подняла взор на князя:

— В каких безобразиях? Да вам, сударь, благодарить нужно Господа Бога, что вам такая Евдокия Даниловна досталась — и красавица, и умница, и верная жена!

— Верная жена должна сидеть дома и ждать мужа, — сварливо проговорил князь. — А я как ни приду, никогда ее нет — шляется незнамо где!

— Вы прекрасно знаете, где, — возразила Маша. — По церквам ездит и благие дела творит, помоги ей Господи. — С этими словами она даже благочестиво перекрестилась, не выпуская из рук тряпки.

— Что по церквам шатается, я и сам знаю, — зло бросил Длиннорукий, — а вот что за благие дела она там творит — это еще вопрос!

— И как вам не совестно такое говорить, — не выдержала Маша. — А коли вы опять не в настроении, так ни я, ни Евдокия Даниловна в том не виновны!

— Это мы еще увидим, — зловеще промолвил градоначальник и направился к особой подвесной полочке, где стояла скляночка водки. Такие полочки, шкапчики и погребки были устроены чуть ли не во всех помещениях градоначальнического терема (если не считать покоев княгини), и князь всегда мог «поправиться» прямо там, где его заставала такая надобность.

Однако на сей раз «поправиться» князь не успел — в гостиную вошла Евдокия Даниловна.

— Здравствуй, князь, — поздоровалась она. — Здравствуй, Маша.

Горничная попыталась было подать знак хозяйке — мол, барин не в духе — но князь столь уничижительно зыркнул на нее, что Маша вздрогнула и принялась с удвоенной силой вытирать пыль.

— Ну, что скажешь? — не менее грозно посмотрел Длиннорукий на супругу.

— А что я должна говорить? — пожала плечами княгиня. Она уже почувствовала что-то неладное, но еще не могла понять, в чем дело.

— Говори, где была! — возвысил голос князь.

— В первый раз вижу, что тебя это волнует, — улыбнулась Евдокия Даниловна, хотя и несколько натянуто.

— А ты не увиливай, — не унимался грозный муж. — Отвечай, когда тебя спрашивают.

— Сначала в церкви…

— На Сороках?!

— Нет, ну отчего же? В храме Ампилия Блаженного, а потом в приюте твоего имени, раздавала милостыню сиротам.

— Да все ты врешь, — бросил князь.

— Можешь проверить.

— Проверю, проверю! А то знаю я вас, баб: чуть что — на сторону глядите. — И, недолго, но многозначительно помолчав, князь произнес слова, которые нарочно обдумывал и даже заучил по пути домой: — Жена, сегодня способная изменить законному супругу, завтра готова изменить Царю и Отечеству!

(О том, что поведение и образ действий самого князя Длиннорукого далеко не всегда способствовали благу Царя и Отечества, он из скромности умолчал).

— Не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне, — сдержанно промолвила Евдокия Даниловна. А про себя подумала: «Неужели он что-то проведал?..»

— Не понимаешь? — вскинулся князь. — Да о твоем непристойном поведении уже весь город гудит, вплоть до последней мыши в самой засраной харчевне!

— Какие мыши? — искренне изумилась княгиня. — Какая харчевня? Ты что, опять лишку выпил?

— С тобой не то что запьешь, а и вовсе сопьешься! — не унимался князь.