— Ну вот я говорю, — продолжал Ваня, — что надобно в Свято-Петровской восстановить все так же, как раньше, когда Путята был такой, как мы, и даже еще младше, и превратить усадьбу в место всеобщего поклонения, в источник этой, как ее, все время забываю…

— Народной Мысли, — трепетным голосом подсказал боярин Павловский.

— А это еще что за хреновина? — простодушно удивился градоначальник.

— Народная Мысль — это то, чего так не хватает нам всем, — со священными придыханиями произнес боярин Павловский. — Вы думаете, отчего у нас все шло через пень-колоду? А оттого, что не было Народной Мысли!

— А-а, ну понятно, — кивнул князь Длиннорукий. То есть вообще-то он толком ничего не понял, но сама мысль о Народной Мысли ему пришлась по душе. Чуть меньше ему понравилось предложение разместить источник Народной Мысли в Свято-Петровской — это означало бы чем-то обделить вверенную ему столицу. Поэтому, не возражая по существу, князь выдвинул встречное предложение:

— А на месте непристойной лужи, именуемой Марфиным прудом, непременно возведем собор и назовем его Храмом Путяты-Спасителя. — И, подумав, градоначальник добавил: — А всякие мелкие церквёнки на окраинах, ставшие средоточием распутства — прикроем!

— Да здравствует Путята! — вдруг завопила Глафира.

— Да здравствует Путята! — отозвалась остальная молодежь, вскинув руки вперед и чуть вверх.

— Ой, извините, что-то на меня такое нашло, — виновато проговорила Глафира. — Просто я нашего Государя так люблю, что аж мутит… То есть я хотела сказать, в общем, вы меня понимаете, — совсем смешалась девушка.

— Ну конечно же, понимаем, — проникновенно проговорил боярин Павловский. — Я и сам испытываю нечто подобное, когда слышу его имя… А не спеть ли нам? — неожиданно предложил он, оборотясь к юноше с гуслями. И пояснил для градоначальника: — Это наш певец и сказитель, прозванием Алексашка Цветодрев. Такие песни слагает — заслушаешься!

Юный Цветодрев возложил персты на вещие струны и запел высоким срывающимся голосом:

— Гой ты еси славный наш Путята-Царь,

Наша ты надежа и опорушка,

Ты стоишь ногами на родной земле,

Головою небо подпираючи…

— Хорошая песня, — одобрил градоначальник, когда Цветодрев закончил, — душевная. А есть ли у вас что-нибудь такое, чтобы звало, чтобы подымало на великие свершения?

— Есть, как не быть, — радостно подхватил боярин Павловский. — Ребятушки, давайте-ка нашу, любимую!

Песенник вновь ударил по струнам и запел не по-прежнему, а быстро и решительно, отбивая такт сафьяновым сапожком:

И вся дюжина дружно подхватила припев:

Не успели отзвучать последние слова, как Глафира снова вскричала и выбежала прочь из градоначальничьей палаты.

— Что это с нею стряслось? — забеспокоился Длиннорукий. — Опять замутило?

— Да нет, просто она… — принялась было объяснять Нюрка из Бельской слободки, но боярин Павловский поспешно ее перебил, видимо, из опасения, что Нюрка со свойственным ей простодушием выразится недостаточно утонченно:

— Просто она, некоторым образом, достигла блаженства. У нее от этой песни частенько такое случается.

— А-а-а, ну ясно, — кивнул Длиннорукий, а сам подумал: «Вот горячая девка, а мою-то Евдокию Даниловну уж ничем не проймешь…»

— Кстати, дорогой князь, а собственно для чего мы к вам пришли, — спохватился боярин Павловский.