«Американские войска под командованием генерал-майора Эдварда Каммингса сегодня объявили о захвате пяти опорных пунктов противника, крупных запасов продовольствия и боеприпасов. Прочесывание местности продолжается».

На стол Каммингса продолжали поступать удивительные донесения. При допросе немногочисленных пленных выяснилось, что более месяца японские войска получали продукты питания в половинном размере, а ко времени прорыва обороны запасы продовольствия были почти все израсходованы. Японский продовольственный склад был уничтожен огнем артиллерии пять недель назад, но никто об этом не знал. Запасы медикаментов у них были на исходе, на отдельных участках линии Тойяку по полтора-два месяца не велись работы по восстановлению поврежденных оборонительных сооружений. И наконец, выяснилось, что за неделю до последней атаки у японцев почти кончились боеприпасы.

Каммингс рылся в старых донесениях разведывательных групп, перечитывал отчеты о действиях противника за последний месяц. Он даже еще раз проштудировал мизерные данные разведки. И во всем этом не было даже намека на действительное состояние японских войск. Из этих донесений и отчетов он сделал в свое время единственно возможный вывод: японцы были все еще сильны. Это приводило его в ужас и было самым большим уроком, вынесенным из боевых действий, которыми ему когда-либо приходилось руководить. До сих пор, хотя он полностью и не доверял тем или иным донесениям разведывательных групп, он все же придавал им определенное значение. В этой же операции все донесения разведывательных групп оказались бесполезными.

Каммингс никогда полностью так и не оправился от шока, полученного в результате победы, одержанной майором Даллесоном. Уехать с фронта тихим утром и, вернувшись на другой день, обнаружить, что операция фактически завершена, — в это было трудно поверить, и он чувствовал себя в положении человека, который, придя домой, обнаруживает, что его дом сгорел дотла. Разумеется, он блестяще провел прочесывание местности. Японцам, ошеломленным неожиданным ударом, не давали возможности перегруппировать свои силы, но это было ничтожным утешением, подобным утешению погорельца, которому удалось спасти кое-что из мебели. Генерал испытывал тайную ярость от того, что ошибочный ход Даллесона привел к успешному завершению боевых действий. Крах японцев наступил благодаря его, Каммингса, усилиям, и это он должен был бы поджечь бикфордов шнур. Более всего его раздражало то, что ему предстояло поздравить Даллесона и, возможно, даже повысить его в звании. Сделать ему сейчас выговор было бы слишком явной несправедливостью.

Но это недовольство сменилось другим чувством. Что бы произошло, если бы он находился здесь и лично руководил войсками в тот критический день? Имело бы это действительно какое-то значение? Японцы были измотаны до такой степени, что любой целеустремленный тактический ход, сколь бы элементарным он ни был, оказался бы достаточным, чтобы вызвать развал всей их обороны. Не так легко было избавиться от мысли, что одержать победу в этой операции мог бы любой и что все сводилось лишь к терпению и только терпению.

На какое-то мгновение он почти признался себе в том, что имел весьма отдаленное, а может быть, практически не имел никакого отношения к этой победе или какой-нибудь другой победе вообще. Эта победа была не что иное, как простое везение плюс ряд каких-то случайных факторов, весьма туманных и трудных для его, Каммингса, понимания. Он позволил себе поиграть с этой мыслью, готов был уже четко сформулировать ее, но затем решил упрятать подальше. Однако она вызвала в нем глубокую депрессию.

Если бы он только догадался послать взвод в разведку несколько раньше, у него было бы время более тщательно разработать план боевых действий. Да, с его стороны это было грубым промахом, и в результате Хирн погиб.

Нельзя сказать, что смерть Хирна потрясла его.