|
Впрочем, это была единственная жалоба на мужа, которая у нее прорывалась при посторонних, и то лишь тогда, когда он уж очень изводил ее своими насмешками над ее любовью к музыке. А вообще то у нее хватало силы воли, чтобы скрывать ненависть и физическое отвращение, которое она к нему испытывала. – Как можно не любить музыку? – с восторженным видом повторял Октав, желая сказать ей что нибудь приятное. Она села за рояль. На нотном пюпитре был раскрыт сборник старинных мелодий. Она выбрала отрывки из «Земиры и Азора» Гретри. Заметив, что молодой человек с грехом пополам разбирает ноты, она сначала заставила его петь вполголоса. Затем она сыграла вступление, и он начал: «Сладкое томленье Охватывает нас…» – Превосходно! – радостно воскликнула она. – У вас тенор, самый настоящий тенор! Продолжайте, сударь!.. Октав, сильно польщенный, закончил куплет: «И я дрожу в смятенье Еще сильнее вас…» Клотильда так и сияла. Вот уже целых три года, как она никак не может найти тенора! В качестве примера она привела Трюбло, рассказав, какая ее с ним постигла неудача. Любопытное явление, причины которого интересно было бы установить: среди молодых людей из общества наблюдается полное отсутствие теноров; по видимому, все дело в курении. – А теперь внимание!.. – продолжала она. – Здесь надо вложить побольше экспрессии… Начинайте смело!.. На бесстрастном лице г жи Дюверье появилось мечтательное выражение, и исполненные неги глаза ее остановились на нем. Думая, что ею овладевает страстное чувство, он и сам оживился, и она показалась ему очаровательной. Из соседних комнат не доносилось ни малейшего звука; неясный сумрак огромной гостиной, казалось, навевал на них сладостную истому; нагнувшись к ней и грудью касаясь ее волос, чтобы лучше видеть ноты, он с трепетным вздохом пропел последнюю строфу: «И я дрожу в смятенье Еще сильнее вас!» Но как только отзвучала музыкальная фраза, с лица Клотильды, словно маска, исчезло страстное выражение, – вновь обнаружилась ее холодность. Не желая повторения того, что с ним произошло у г жи Эдуэн, он испуганно подался назад. – У вас отлично пойдет!.. – произнесла она. – Только более резко подчеркивайте ритм… Вот так! И она раз двадцать повторила одну и ту же музыкальную фразу: «И я дрожу в смятенье Еще сильнее вас!» – отчеканивая каждую ноту с суровой интонацией безупречно нравственной особы, у которой страсть к музыке никак не затрагивает чувств и сводится к одной лишь технике. Голос ее звучал все громче и громче, наполняя комнату резкими выкриками. Вдруг г жа Дюверье и Октав услышали, как за их спиной кто то очень громко позвал: – Сударыня! Сударыня! Г жа Дюверье вздрогнула от неожиданности, узнав голос своей горничной Клеманс. – А? Что такое? – Сударыня, ваш отец упал лицом на свои бумаги и не шевелится. Нам просто страшно… Тут Клотильда, еще не поняв хорошенько, что произошло, в большом изумлении поднялась от фортепьяно и пошла вслед за Клеманс. Октав не решился пойти за ней и, переминаясь с ноги на ногу, продолжал стоять посреди гостиной. Однако после нескольких минут колебаний и неловкости, услышав поспешные шаги и встревоженные голоса, он набрался смелости и, миновав какую то неосвещенную комнату, вошел в спальню старика Вабра. Сюда уже успела сбежаться вся прислуга – Жюли в кухонном фартуке, Клеманс и Ипполит, оба еще под впечатлением прерванной партии в домино; все они с испуганным видом толпились вокруг старика Вабра, в то время как Клотильда, нагнувшись к его уху, умоляла его сказать хоть одно слово. Но он продолжал лежать все так же неподвижно, уткнувшись носом в свои карточки. |
