|
Но когда он, сонно зевая, уже собрался раздеться, в дверь тихонько постучали три раза. Это явилась Берта. Октав был и зол и польщен, раскрыв объятия, он пошел ей навстречу, но она отстранила его, дрожа, прислушиваясь к чему то у двери, которую она поспешно закрыла за собой. – Что такое? – спросил он, понизив голос. – Не знаю, я испугалась… – прошептала она. – На лестнице так темно, мне почудилось, что за мной кто то идет… Боже мой, до чего глупы подобные истории! Я уверена, что с нами случится какая то беда. Это охладило их обоих. Они даже не поцеловались. Однако Берта была прелестна в белом пенюаре; ее золотистые волосы были подколоты на затылке. Октав смотрел на нее: Берта куда красивее Мари, но его больше не тянет к ней, теперь она для него только обуза. Молодая женщина села, чтобы перевести дыхание, но вдруг увидела на столе картонку, где, как она сразу догадалась, лежала та самая кружевная шаль, о которой она твердила целую неделю. Берта внезапно притворилась рассерженной. – Я ухожу, – сказала она, не вставая со стула. – Как это – уходишь? – Ты, видимо, считаешь меня продажной? Вечно ты меня оскорбляешь, ты опять испортил мне сегодня всю радость… Зачем ты это купил? Ведь я запретила тебе… Она встала, согласилась наконец взглянуть на шаль. Но, открыв картонку, она была так разочарована, что не смогла удержаться от негодующего возгласа: – Как! Это не шантильи, это лама! Октав, который стал уже менее щедр на подарки, поддался в этом случае своей природной скупости. Он попытался объяснить Берте, что бывает великолепное лама, ничуть не хуже шантильи; он расхваливал ей товар, словно стоял у себя за прилавком, заставлял ее щупать кружево, клялся, что ему не будет сносу. Но она только качала головой и прервала его презрительной фразой: – Словом, этому цена сто франков, а то обошлось бы в триста. И видя, что он побледнел, она добавила, желая смягчить резкость своих слов: – Но ты все же очень мил, благодарю… Дело не в стоимости подарка, а в добром намерении. Берта снова уселась. Наступило молчание. Немного погодя Октав спросил, не лечь ли им в постель. Ну, конечно, они лягут. Только она еще так взволнована после тех нелепых страхов на лестнице! И она вернулась к своим опасениям относительно Рашели, рассказала, как застала Огюста за дверью беседующим со служанкой. А ведь так легко подкупить эту девушку, нужно лишь давать ей время от времени по пять франков. Но их надо иметь, эти пять франков, а у нее их никогда нет, у нее нет ничего. Она говорила все более сухо, не упоминала о шали, но подарок так расстроил и обидел ее, что в конце концов Берта закатила любовнику сцену, вроде тех, которые обычно устраивала мужу. – Ну что это за жизнь! Вечно ни гроша в кармане, постоянно приходится терпеть унижения из за всяких пустяков… О о, хватит с меня, да, да, довольно! Октав, расстегивавший на ходу жилет, остановился и спросил ее: – По какому, собственно, поводу ты говоришь все это мне? – Как, сударь! По какому поводу? Но ведь есть вещи, которые вам должна была подсказать ваша деликатность… Незачем вгонять меня в краску, вынуждая говорить с вами на такую тему… Разве вы не должны были сами давным давно успокоить меня, заставив Рашель кланяться нам в ножки? Она умолкла, а потом добавила с презрительной иронией: – Это вас не разорило бы. И снова наступило молчание. Молодой человек принялся опять расхаживать взад и вперед. – Сожалею, что должен огорчить вас, – ответил он наконец, – но я небогат. Ссора их становилась все более бурной, напоминая семейный скандал. – Скажите уж, что я люблю вас за ваши деньги! – кричала Берта; она стала похожа в эту минуту на свою мать и даже употребляла ее выражения. |
