|
– Конечно, драться! – твердо ответил оскорбленный супруг. Радость Теофиля была испорчена. Видя мужество Огюста, и он и Валери стали гораздо холоднее к нему. А тот рассказывал им об ужасной ночной сцене, сожалея, что не решился купить пистолет и был вынужден лишь отвесить этому господину пощечину; правда, этот господин дал ему сдачи, но тем не менее получил свое, да еще как! Этакий подлец, – полгода он насмехался над ним, Огюстом, притворяясь, что всецело на его стороне, и даже – какова наглость! – подробно рассказывал мужу о поведении жены в те самые дни, когда она бегала к нему наверх! Что касается этой твари, раз она укрылась у родителей, пусть там и остается, он ни за что не возьмет ее обратно к себе! – Поверите ли, в прошедшем месяце я дал ей триста франков на ее наряды! – воскликнул он. – Я был так добр, так снисходителен, я мирился со всем, лишь бы сохранить свое здоровье! Но с этим примириться нельзя, нет, нет, ни в коем случае! Теофиль вообразил себе смертельный исход, и при этой мысли его пробрал озноб. – Это же глупо, – произнес он сдавленным голосом, – дать продырявить себя насквозь! Я бы не стал драться. Но поймав на себе взгляд Валери, он добавил смущенно: – Если бы со мной произошло нечто подобное. – Ах, негодная… – вполголоса проговорила молодая женщина. – Подумать только, что двое мужчин будут драться из за нее насмерть! На ее месте я бы навеки потеряла сон! Огюст был непоколебим. Он будет драться. И он уже все обдумал. Так как он непременно хочет в секунданты Дюверье, он сейчас же поднимется наверх, все ему расскажет и немедленно пошлет его к Октаву. Вторым секундантом он выбрал Теофиля, если тот не будет возражать. Теофилю пришлось согласиться, но он почему то мгновенно почувствовал себя хуже и снова стал похож на капризного ребенка, который требует, чтобы его пожалели. Тем не менее он предложил брату пойти с ним к Дюверье: хоть эти люди и воры, но бывают такие обстоятельства, когда приходится забывать о многом. Как Теофиль, так и его жена явно мечтали о примирении всей родни; вероятно, они поняли, по зрелом размышлении, что им же будет выгоднее, если они перестанут дуться друг на друга. В конце концов Валери весьма любезно предложила Огюсту заменить ему кассиршу, пока он не найдет какую нибудь девушку на эту должность. – Только мне еще нужно, – добавила она, – около двух часов свести Камилла в Тюильри. – Ну, пропустишь один разок! – сказал ее муж. – И дождь идет, к тому же. – Нет, нет, ребенок должен дышать свежим воздухом. Придется пойти. Наконец братья отправились наверх, к Дюверье. Но Теофиль остановился на первой же ступеньке; его одолел отчаянный кашель. Он схватился за перила и, когда смог заговорить, с трудом пробормотал хриплым голосом: – Знаешь, я теперь так счастлив, я ни на миг не сомневаюсь в ней… Нет, в этом отношении ее нельзя упрекнуть, она доказала мне свою верность. Огюст, не понимая, смотрел на брата: какой же он желтый, а бородка на его дряблых щеках – какая она реденькая, чахлая! Этот взгляд окончательно рассердил Теофиля, и без того раздраженного смелостью Огюста. – Я говорю о моей жене, – продолжал он. – Ах ты, бедняга, мне жаль тебя от всего сердца! Помнишь, как я глупо вел себя в день твоей свадьбы? Но тебе то сомневаться не приходится, ты их застал на месте преступления! – Вздор! – сказал Огюст, напуская на себя храбрость. – Я ему еще переломаю кости! Честное слово, я бы плюнул на все, если б у меня не болела голова! Дернув за ручку звонка, Теофиль подумал вдруг, что они могут и не застать советника; ведь с того дня, как Дюверье нашел Клариссу, он совсем уже отбросил всякий стыд и даже не ночевал дома. И в самом деле, Ипполит, который открыл им дверь, сказал, не отвечая на вопрос о хозяине, что госпожа Дюверье в гостиной, она там упражняется на фортепьяно. |
