А отличить одно от другого сможет только это устройство.
— А зачем третьей ступени весь этот ёрш из страстей и страхов? — вдруг спросила Галина Гусева.
— Они работают с живыми людьми, — напомнил Трофим Парфёнович, — но сами уже давно… как бы сказать… забыли свои ощущения.
— При таком раскладе, — пояснил Кастор, — очень легко превратиться из бесстрастного золотого будды в железобетонного бюрократа. И организовать и вам, и нам, и носителям такие именины сердца, что мало не покажется.
— И что будет, когда они… ну, это… попьют свои коктейли? — осторожно поинтересовалась Марина.
— Они соприкоснутся с тем, что давно забыли. С эмоциями. Настоящими, концентрированными, людскими эмоциями. И снова начнут понимать нюансы, очень важные для живых, но совершенно бессмысленные для мёртвых.
— А вы там тоже будете, на этом фуршете? — брякнул Виталик.
— А нам хватает наших верных мунгов! — глаза Кастора метнули маленькие шаровые молнии, а сам он плотоядно облизнулся длинным раздвоенным языком. — Думаете, почему я так часто к вам захаживаю? Чтобы откусывать от каждого по кусочку!
— А как же Трофим Парфёнович? Вы же у нас редкий гость, — храбро спросила Галина.
— За него не беспокойтесь, он обычно питается мунгами из других городов, — ухмыльнулся Кастор.
— Трофим Парфёнович, а в чём ваша вина? — осторожно спросила Наташа. — В самом начале вы сказали, что это ваша вина… А я так и не поняла — в чём?
Все прижали уши. Кто бы мог подумать, что самый бестактный вопрос задаст не Виталик или Лёва, существа без царя в голове, а умненькая и сдержанная Наташа!
— Я слишком хвалил вас, — немного помолчав, сказал «верховный экзекутор», — за дело. Но необдуманно и опрометчиво. Мои похвалы сыграли решающую роль в этом вопросе. Третья ступень выбирала между Барселоной, Санкт-Петербургом, Акапулько и Дели. Я поспешил отозваться о вас в превосходной степени. И выбор пал на вашу команду.
— А теперь я попросил бы всех, незаслуженно расхваленных, покинуть этот кабинет и занялся делом! — объявил Кастор. Взмахнул руками, как дирижер. И первым исчез — просто перестал быть видимым.
Мунги вскочили с мест и поспешили к выходу, как стадо антилоп, опаздывающих на водопой. Впереди мчался Лёва, держа перед собой сканер эмоций на вытянутых руках, как кубок.
Трофим Парфёнович перевёл взгляд на Даниила Юрьевича, и тот удалился вслед за остальными.
— А ты — останься, — услышал Виталик. И, как в страшном сне, медленно повернулся спиной к спасительному выходу. Прошмыгнули мимо сёстры Гусевы с остатками пирога. И дверь захлопнулась с тяжелым стуком, как крышка гроба.
С первого дня работы в Тринадцатой редакции Виталик боялся Трофима Парфёновича. Даже не его самого — его проницательности. От этого существа ничего нельзя было скрыть. В том числе и полную никчёмность маленького глупого Техника, вообразившего, что из него когда-нибудь выйдет толк. Хорошо было успокаивать себя тем, что Трофим Парфёнович — ну, он же большой начальник, ему некогда заниматься разными скучными мелочами, вроде разоблачения самозванцев. Но, как видно, время пришло.
Приказ остаться пригвоздил Виталика к земле. Эх, надо было оттолкнуть Дениса с Шуриком и выскочить из кабинета, притворившись, что ничего не слышал. Но разве от Трофима Парфёновича убежишь?
В ожидании разоблачения самозванец покорно сел на «скамейку практикантов», превратившуюся в «скамью подсудимых».
«Верховный экзекутор» постоял немного возле стола переговоров, без всякого выражения взглянул на брошенные как попало стулья — те тут же выстроились в ряд вдоль стенки, затем одним неуловимым движением преодолел расстояние до «скамейки практикантов». |