— Мне трудно уследить за твоей мыслью, Джон.

— Трудно уследить? Это весьма забавно, поскольку все прочие только и делают, что следят за мной, где бы я ни показался. А тут еще и девчонка меня покинула. Возможно, мне удастся ее вернуть, если я этого захочу, но в данный момент ее со мной нет. Собралась и была такова… Погоди, неужели я только что сказал: «Если я этого захочу»?

— Прозвучало именно так.

— Обалдеть! Значит, мне это не показалось. Думал, что с ума по ней схожу — чуть не помер, когда она меня бросила, — но сейчас уже не уверен, что хочу ее вернуть. Странное дело. Беда в том, что она слишком амбициозна для меня. Всегда готова пуститься во все тяжкие. Не в сексуальном плане — хотя, возможно, и в этом тоже, — а прежде всего в плане карьеры: будет идти напролом, пока не станет кем-то вроде Сэма Голдвина в юбке. Впрочем, я обратился к тебе по другому поводу, Пол. Хотел спросить одну вещь: как ты думаешь, стоит мне сейчас позвонить Дженис?

— Думаю, это полностью зависит от того, что ты собираешься ей сказать. И от того, как ты это скажешь. Если ты перед этим выпил, ничего хорошего из разговора не выйдет. Тебе бы отдохнуть, выспаться как следует и уж потом…

— Ты что, издеваешься? Какой, к черту, может быть «отдых», когда у человека нервы на пределе? Слушай, ты помнишь тот вечер, когда отвез меня в Бельвю? Как по-твоему, сейчас моя манера общения похожа на тогдашнюю?

— Судя по тону, ты сейчас перевозбужден и… да, не вполне адекватен. Ты консультируешься у врачей, Джон?

— Да, черт возьми, консультируюсь. Меня консультирует столько врачей, что ты замучился бы их пересчитывать. Значит, по-твоему, мне не следует звонить Дженис?

— Не сейчас и не сегодня, я бы так сказал, если тебя интересует мое мнение.

— О’кей. Знаешь что, Пол? Ты, вероятно, лучший из всех моих друзей, но ты никогда мне особо не нравился. Передавай привет Натали.

Он повесил трубку. Все, теперь со звонками покончено.

— Памела, — обратился он к бокалу виски, — ты тоже никогда мне особо не нравилась.

Он поднялся и со всей силы запустил бокалом в дальнюю стену комнаты. Звонкий хлопок и длинное пятно от стекающего по стене виски доставили ему удовлетворение.

— Прости, малышка, — обратился он к своей последней, еще на две трети полной бутылке виски. — Прости, малышка, но твое время истекло. Было да сплыло.

Пройдя с бутылкой в ванную, он сначала тонкой струйкой, но потом все быстрее вылил ее содержимое в раковину.

— Было да сплыло, — повторил он, когда остатки бурбона, хлюпнув, исчезли в сливном отверстии. — Сплыло без остатка, моя дорогая Памела. Может, я и любил тебя до безумия, но ты никогда мне особо не нравилась.

С пустой бутылкой делать было нечего, кроме как разбить ее о стену, — звук получился столь же удовлетворительным, как и предыдущий. Затем он пошел обратно к телефонному столику, но внезапно пол гостиной вздыбился и ударил его по лицу. Последним, что он увидел, было расколотое стекло его наручных часов.

Когда его глаза открылись, все вокруг было белым и зеленым. Он голышом барахтался на больничной койке, вырываясь из рук трех или четырех людей в белом, которые пытались что-то воткнуть ему в руку. Среди них была молодая медсестра, левая грудь которой нависала над самым его ртом. Он укусил эту грудь, и девушка ойкнула, но очень сдержанно, — должно быть, профессиональная выучка была для нее превыше всего прочего; и это его так рассмешило, что он хохотал без умолку, пока не отключился снова.