— Будем надеяться, что и ты весь год будешь держать планку.

— Какую планку, папа?

— Я о твоей учебе, о чем же еще? Не ты ли закончил прошлый год со средним баллом «Би»?

— Я уже и не помню.

— Вообще-то, средний балл у него был ближе к «Би-плюс», — сказала Дженис, и все трое провели за обсуждением этой темы большую часть ужина.

— А десерт будет, мама?

— Как же без него? Что ты выбираешь — мороженое с пекановым маслом или кокосовый кекс?

Это было уже за гранью реальности.

— Ты по натуре эскапист, Уайлдер, — так говорил старый учитель латыни в церковной школе, и он вспомнил эти слова в вагоне метро, направляясь к любовнице после того, как сбежал из дому якобы на очередное собрание Общества. — Ты эскапист в чистом виде. Я каждый день вижу, как ты страдальчески затаскиваешь свое бедное усталое тело в этот класс и как после звонка ты молнией летишь к двери, под стать заправскому спринтеру, и я все понимаю. Что с тобой такое? Ты хочешь прожить всю свою жизнь эскапистом?

— Я так не думаю, сэр.

— Что? Говори громче, я тебя не слышу. Вот еще один признак эскапизма. Ты вполне можешь быть громким, когда захочешь, — я слышал эти твои сольные партии в хоре, — но в другое время ты тише воды ниже травы. А сейчас я хочу, чтобы ты открыл рот так же широко, как делаешь это в церкви, и повторил свои последние слова.

— Я сказал: «Я так не думаю», сэр.

— Что ты не думаешь?

— Не думаю, что мне хотелось бы на всю жизнь остаться эскапистом.

— Тогда тебе нужно исправляться. Знаешь, что говорят во флоте нерадивым матросам? — Уайлдер давно забыл имя этого старика, но никогда не забывал эту его лекцию, а равно дурной запах из его рта, дрожание его морщинистых рук и канцелярскую скрепку, которую он использовал в качестве зажима для галстука. — Знаешь, что говорят во флоте? Там говорят: «Исправляйся или выметайся». И это же правило будет применяться к тебе, пока ты учишься в моем классе и пока эта маленькая нелепая школа оплачивает мой труд. Уяснил?

Он так никогда и не «исправился» должным образом — чаша сия его миновала, — но и «выметаться» откуда-либо ему не пришлось, если не брать в расчет отчисление из Йеля. В разных ситуациях всегда находился какой-нибудь компромиссный вариант, и Уайлдер неизменно выбирал его. И вот сейчас, когда монотонно грохочущий поезд углублялся в тоннель под Центральным вокзалом, когда не было других занятий, кроме созерцания физиономий попутчиков (сплошь и рядом типажи Бельвю), он понял, что старый учитель латыни был прав: он вырос натуральным эскапистом и останется таковым до конца своих дней.

Но к тому времени, как двери поезда выпустили его на станции близ дома Памелы, он сумел освободиться от мрачных мыслей. Этот вечер не был предназначен для мучительных самокопаний.

— Привет, — сказала она. — Выпьешь?

— Не сегодня; сделаю паузу.

— Как?! Ты отказываешься от выпивки? Серьезно?

Да, он был серьезен. А все потому, что доктор Бринк сегодня его напугал, сказав напоследок:

— Вы много пьете, мистер Уайлдер, не так ли? Тогда имейте в виду: после приема вот этого… — он продемонстрировал один из рецептов, но Уайлдер почти сразу забыл, который именно, — я бы на вашем месте воздержался от выпивки. Это антипсихотик, и он совершенно несовместим с алкоголем.