— Подъем! — раздался чей-то голос, а затем послышались другие звуки: стоны, проклятия, сиплый кашель, отхаркивание, громкий пук, скрип и бряканье коек, складываемых и закрепляемых вдоль стен. — Живее, живее! Подъем!

Когда он сел, спустив ноги с койки, чья-то рука схватила его за плечо и сбросила на пол. На нем была серая хлопчатобумажная пижама на несколько размеров больше нужной: босые ноги путались в штанинах, а рукава доставали до кончиков пальцев. Пошатываясь и щурясь от яркого света, он закатал рукава, обнажив пластиковый браслет с надписью: «Уайлдер, Джон К.». Затем наклонился, чтобы заняться штанинами, но вдруг получил пинок под зад, упал с упором на руки, а испуганно подняв глаза, увидел злобное лицо негра, одетого в пижаму под стать его собственной.

— Не выпячивай жопу, чувак. Это общий коридор, а ты загораживаешь проход. Кончай вошкаться, поднимайся и топай вперед.

Так он и сделал. Поверх сложенных коек уже натягивали проволочную сетку, не позволявшую ими воспользоваться, — это и вправду был коридор, и он предназначался для ходьбы. Окрашенный в разные цвета — желтый, зеленый, коричневый, черный, — он был не очень широк и не слишком узок; и по этому коридору перемещалось множество людей всех возрастов, от стариков до подростков, и разных цветов кожи: белых, черных, латиносов. Половина из них шагала в одну сторону, а половина в другую — жутковатое разнообразие лиц, то возникающих в свете ламп, то теряющихся в тени. Некоторые обменивались репликами, кто-то говорил сам с собой, но большинство двигались молча. Он шаркал босыми ногами по теплой шероховатой поверхности, пока не наступил на что-то скользкое, а затем, приглядевшись, заметил, что черный пол впереди был заляпан пятнами выкашлянной мокроты. Мало кто из ходоков имел замызганные хлопчатобумажные тапочки, и он им позавидовал. Некоторые закуривали, доставая сигареты из нагрудных карманов; и у него защипало нёбо от дыма. Заметив, что среди пижам тут и там попадаются смирительные рубашки, он чуть не расплакался, как малое дитя.

В обоих концах коридора находились затянутые стальной сеткой окна, серый свет за которыми свидетельствовал о раннем пасмурном утре либо позднем пасмурном вечере, а за окнами не было видно ничего, кроме глухих стен и вентиляционных труб.

Посреди коридора стоял чернокожий санитар в зеленой больничной форме, и Джон устремился к нему с намерением задать множество вопросов («Скажите, где моя одежда? Где мой бумажник? Где здесь телефон? Что вообще происходит?» и т. п.). Однако, оказавшись с ним лицом к лицу, он вдруг почувствовал себя очень маленьким и жалким, забыв обо всем, кроме своего уже готового лопнуть мочевого пузыря.

— Извините, — пробормотал он, — где здесь туалет?

— Вон там, — указал пальцем санитар.

За указанной дверью обнаружилась отделанная белым кафелем вонючая уборная, где люди восседали на унитазах или теснились вдоль длинного лотка писсуара.

— Вот ваша зубная щетка, — сказал ему другой санитар. — Не ошибетесь, потому что на ней написано ваше имя. Видите наклейку с фамилией Уайлдер? Почистив зубы, кладите щетку на эту полочку. Никто посторонний не должен пользоваться вашей зубной щеткой, и вы никогда не берите чужую, поняли?

Это чтобы не подхватить какую-нибудь заразу. Вам все ясно?

Однако безопасные бритвы в личное пользование не предоставлялись. Четверо-пятеро человек ждали, когда очередной пациент побреется перед мутным зеркалом под бдительным присмотром санитара.

— …Сполоснув бритву, кладите ее на полочку. И не пытайтесь фокусничать — все равно не сможете вынуть лезвие, оно сидит в гнезде намертво…

— …Душ полагается только новичкам. Только новичкам, я сказал! Не тебе, Гонсалес, а ну быстро вышел оттуда!.