— Я уже сыт, можно выйти из-за стола, мама?

— Конечно иди.

Ночь была теплой, и она надела летнее платье — то самое сине-коричневое, эффектно обтягивающее грудь, в котором навещала его в Бельвю и которое всегда считала его самым любимым нарядом. Но поскольку ближе к ночи могло похолодать, она прихватила легкую меховую накидку и сейчас несла ее, перекинув через руку. Эта накидка была еще одной головной болью для Уайлдера. Несколько лет назад он купил ее жене в подарок на день рождения, перед тем увидев такую же на плечах одной из девушек в офисе. Но та офисная девчонка умела элегантно носить подобные вещи — драпируясь в них, как в просторную шаль, — а Дженис этим умением не обладала. С того момента, как она в разгар празднования устремилась к большому зеркалу в прихожей и стала позировать перед ним в обновке («Ах, какая прелесть, Джон…»), он понял, что она никогда не сможет носить ее правильно: накидка перекручивалась и болталась у нее на локтях, как пучок веревок, и с каждой ее попыткой что-то изменить становилось только хуже.

— Мы уходим, Томми, — пропела она уже от двери. — Ложись спать, как только закончится передача. И никакого баловства сегодня, договорились?

— Зачем было приплетать сюда Боргов? — спросил он в лифте.

— Сама не знаю. Просто надо было о чем-то говорить, чтобы он не заметил, как я нервничаю.

Новое кафе по соседству с их домом было сродни тому, в котором Билл Костелло расписывал ему достоинства Анонимных алкоголиков, но этот вечер оказался еще более драматичным.

— Дайте мне определиться, — сказала она подоспевшему к их столику официанту-пуэрториканцу. — Пожалуй, я возьму ваш дивный вишневый торт-суфле и кофе со сливками — сливок побольше. Вы гарантируете, что торт самый свежий?

Официант не смог ответить на этот вопрос и, обливаясь потом, смущенно застыл перед ними с блокнотиком в руке.

— Один кусок вишневого торта и два кофе, — сказал ему Уайлдер.

— Боже, — простонала Дженис еще до того, как официант удалился за пределы слышимости, — кто-нибудь в этом городе еще говорит по-английски?

— Тише…

— Да-да. Вечно забываю, как изменился Нью-Йорк в последнее время. Все изменилось. Но сейчас не об этом. Начну издалека. В прошлую пятницу был звонок из школы. Оценки Томми снизились по всем предметам, а два из них он вообще завалил. Они собираются оставить его на второй год, Джон. Он не перейдет в седьмой класс вместе со сверстниками, и при такой учебе у него мало шансов когда-нибудь поступить в колледж. Но это еще далеко не все.

Она извлекла из своей сумочки упаковку косметических салфеток, взяла сразу несколько штук и прочистила нос.

— Извини, — сказала она. — Я знала, что непременно расплачусь.

Ему ничего не оставалось делать, как потянуться через влажный пластиковый стол и взять ее за руку.

— Послушай, Дженис, тут не из-за чего расстраиваться. Для подростков такие сбои — это обычное дело. Можно записать его в летнюю школу. Видела бы ты мои оценки, когда я был в его возрасте!

— Ну да, и ты потом блистал в Йеле, не так ли? Ты сделал удивительную, выдающуюся карьеру, не так ли? Да, зарабатываешь ты неплохо, спорить не буду, но с каких пор главным мерилом успеха является… ох, извини, извини, не позволяй мне срываться. Это все оттого, что я так…

— Ладно, успокойся.

— Я так одинока, Джон, и не с кем посоветоваться, когда возникает проблема. Я бы сама пошла к психоаналитику, если бы верила, что из этого выйдет толк… О, спасибо, официант, все хорошо.