– Не сдадимся!

Ни у кого в толпе не было ни пистолетов, ни винтовок, они несли только плакаты и транспаранты. Это был народ. Город был ничем без его жителей, без его народа.

Власть должна была бояться их.

– Долой военную администрацию!

Они завернули за угол, и Селию охватил ужас, когда она увидела шеренги гоминьдановцев, преграждающих им путь. Она остановилась, но толпа продолжила двигаться вперед.

– Нет, – пробормотала она.

Солдаты, стоящие на земле, были вооружены штыками, а те, кто находился выше, смотрели в оптические прицелы пулеметов. Улицу пересекала баррикада из деревянных столбов, и в ста шагах за ней находились солдаты, готовые стрелять. Они ожидали за заграждениями из мешков с песком на тот случай, если их атакуют. Но их некому было атаковать. Протестующие были безоружны.

«Они не станут стрелять, – думала Селия. Толпа придвигалась все ближе. – Наверняка они не станут стрелять».

Процессия столкнулась с баррикадой. Рабочие напирали с одной стороны, гангстеры и солдаты – с другой. Селия не могла дышать, она чувствовала себя так, будто ее душа покинула тело и парит в вышине, глядя на толпу.

– Долой власть гангстеров!

Рабочие наконец напали на баррикаду, бросившись в сторону солдат. Хаос нарастал на обеих сторонах.

Что-то было не так, и она обернулась, часто дыша. Селия видела сразу две вещи: во-первых, какое-то движение в переулке рядом с павшей баррикадой – что-то блестящее, тут же исчезнувшее в тени, а во-вторых, блеск металла в руках человека, находящегося в нескольких шагах от нее.

– Стойте! – закричала Селия, бросившись вперед, но было поздно. Мистер Бин – тот самый мистер Бин из ближнего круга Алых – поднял свой пистолет к небесам.

– Это мирная демонстрация!

– Кто стрелял? Зачем он это сделал?

– Пригнитесь. Пригнитесь!

Селия отпрянула, прижав мокрые руки ко рту. Мистер Бин стоял, окруженный толпой, которая требовала от него объяснений. Хотя все и так было ясно. Его заслали сюда именно за этим, чтобы он пожертвовал своей жизнью ради Алых. Если Алые требуют крови, ближний круг готов предложить им собственную кровь.

Из шеренг солдат Гоминьдана послышался крик:

– Открыть ответный огонь!

* * *

– Пусти меня, – прошипела Джульетта. – Пусти!

Они так долго шли под дождем, что Джульетта полностью вымокла. Всякий раз, когда она пыталась вырваться, ее мокрые волосы мотались туда-сюда, и от них во все стороны летели брызги. В любой другой день для того чтобы преодолеть расстояние между Бундом и особняком Цаев понадобился бы автомобиль, но сегодня проехать через город было невозможно. Лучше добираться пешком, иначе можно застрять за толпой, и кто-то может попытаться отбить Джульетту – во всяком случае, так говорили двое Алых, схватившие ее и болтающие так, как будто ее тут не было. Того, который находился слева от нее, кажется, звали Бай Таса, а тот, который был справа, оставался безымянным.

– Баошан-роуд заблокирована, – говорил Бай Таса, стараясь не обращать внимания на попытки Джульетты вырваться. Улицы здесь были пусты. Они зашли за оборонительные линии гоминьдановцев, и хватало одного кивка Бай Тасы, чтобы солдаты пропускали их, оттесняя протестующих в сторону. Разумеется, и до того, как они вошли в районы, охраняемые солдатами Гоминьдана, никто не обращал на Джульетту ни малейшего внимания, как бы громко она ни орала. Потому что все вокруг тоже орали, и делали это так же громко.

– А нам-то что? – огрызнулся тот Алый, который держал ее справа. – Мы все равно собираемся зайти в тыл вот этой баррикады.