— Не так давно наш дом был разгромлен, — начала она. — Какие-то парни ворвались внутрь. Моя сестра до сих пор в больнице, в коме. Она упала со ступенек на лестнице, или ее столкнули… — она больше не могла говорить, у нее в горле стал комок.

Его рука легла ей на плечо, крепко его сжав.

— Я знаю, — сказал он, прохрипев, будто комок был в горле и у него.

— И ты знаешь об этом все это время? — спросила она, повернувшись к нему. — Почему ты ничего об этом мне не говорил?

— Не знаю, какую боль тебе это может принести, если начну об этом говорить. Я думал, что для разговора об этом должно настать время.

— Это было ужасно, Бадди, — сказала она, содрогнувшись, но, почувствовав облегчение, что уже начала об этом говорить, и что он уже не старался уйти от этого разговора. Ее прежняя неохота говорить об этом перешла в необходимость высказаться, рассказать о случившемся. И она видела своими глазами, что это не было тем, что он читал в газете или слышал от кого-то еще. Пока она говорила, он тряс головой, хмурился, иногда морщился, словно ее боль была его болью, словно он так же пострадал от рук вандалов. Никогда прежде она его так не любила, как в этот момент.

— Бедный Бадди, — сказала она, коснувшись его щеки. — Пускай тебя это не беспокоит. Моя семья пришла в себя. Врачи уверены, что Керен скоро выйдет из комы. Все проверки показали, что ее мозг в порядке, — на самом деле врачи не были уверены ни в чем, но ей хотелось предложить хоть что-то, чтобы он не выглядел столь расстроенным.

Позже, когда он попрощался с ней на ступеньках крыльца ее дома, он долго целовал ее, а потом отпустил, лишившись дыхания, будто никогда не целовал ее прежде.

— Я люблю тебя, — прошептала она, и ее рука выскользнула из его ладони. Она успела ему это сказать уже, наверное, тысячный раз, но никогда прежде это не звучало у нее столь страстно и горячо. — Спасибо тебе за твою доброту…

Заходя в дом, она ощутила оживление событиями вечера. Но позже, уже переодевшись в пижаму, она подумала, может ли она спросить его о Гарри Фловерсе.

Когда Бадди вернулся домой, то он открыл бутылку джина и напился — очевидно, впервые с тех пор, как он с ней познакомился.

Два дня спустя, только они вышли из «Дворца Пиццы», как он заметил Гарри Фловерса. Он поднимался на эскалаторе. Бадди чуть не съежился в комок. Его взгляд заметался по сторонам в поисках места, куда бы можно было скрыться. Спрятаться было негде. Он повернулся к Джейн, пытаясь укрыться за нее от взгляда Гарри, и она к нему прильнула, неправильно поняв, что он хочет. А он пытался спрятаться в ее объятиях. Она взглянула на него, и ее губы нарисовали еле заметный намек на улыбку, который ему нравился в ней больше всего. Взяв ее за локоть, он отвел ее от эскалатора, и она послушно последовала за ним. Он был не против видеть ее спину, лишь бы быть уверенным, что Гарри проскочит мимо, не обратив на них внимания. Когда в двадцати пяти шагах от себя он увидел Гарри Фловерса, то пицца-пеперони зашевелилась у него в желудке. Гарри остановился, чтобы послать ему дьявольскую улыбку и приветственный жест.

Бадди не среагировал, сделал вид, будто его не заметил. Он отводил Джейн за угол, внезапно почувствовав тошноту в желудке от съеденной пиццы.

Вечером, уже дома, он ждал, когда зазвонит телефон. Он неприкаянно бродил по дому, выглядывая то в одно, то в другое окно, включая телевизор, а затем его выключая, поняв, что не может сосредоточиться на событиях сериала. Гарри Фловерс — его немезида и напасть. После того, как Джейн, сидя рядом с ним на скамейке в парке, рассказала ему о разрушениях в доме, он все ждал, что она упомянет его имя.