Было трудно поверить, что они все вот-вот увидят Керен, которая проснулась, заговорила, села на кровать или даже с нее встала.

«Пошли», — окликнул он всех через плечо, с нетерпением ожидая, когда все последуют за ним к дверям больницы.

Керен изучала глазами мать, отца, Джейн и Арти. Она пристально их разглядывала, четко видя каждую точку у каждого на лице, руках, каждый волос, каждую пуговицу на рубашке. Прежде, все, что она видела вокруг себя в палате, было расплывшимся, особенно в удаленных от ее глаз местах. Как ни пыталась, она не могла сфокусировать зрение на предметах. Все озабоченно смотрели на нее, и от этого ей стало грустно. Но кроме озабоченности было нечто еще — наверное, надежда. Это слово для Керен звучало странно, но именно оно определяло ее новое ощущение. Все смотрели на нее так, будто ожидали какого-нибудь чуда. И в какой-то момент это даже начало ее раздражать. Разве было недостаточно того, что она вернулась, возвратилась из… она не была уверена, из чего, но это было где-то очень далеко. Как бы то ни было, чего они от нее ожидали? Что, она должна была подпрыгнуть, спеть, станцевать? Она бранила себя. Она должна быть счастлива, что возвратилась после всех этих проведенных во мраке недель.

Она им улыбнулась. Или просто подумала, что улыбнулась — понадеялась, что улыбка у нее получилась, когда она сложила губы в какую-то форму, будто цветы в букет, что показалось ей сумасбродным. Но сумасбродным было все. Будучи все эти недели в больнице, пребывая нигде, в пустоте, даже не во сне (сном ей это не показалось), она не могла выразить словами, на что была похожа кома, и как она ощущалась.

Они продолжали ее разглядывать. Отец, как и всегда, был в костюме с тонким галстуком, он пристально на нее смотрел. На нее смотрела и мать с ее волосами, которые всегда были зачесаны на бок. Джейн в новом, синем свитере, которого она не видела прежде, и Арти — принц видео-безумия, с его «Нантендос» — они оба также не отводили от нее глаз. Будто перед ними всеми было пришествие Христа или прилет инопланетян.

Ей захотелось заговорить с ними, объяснить, что она в порядке, не взирая на то, что ей сказал врач: она упала со ступенек у себя дома. Она не могла вспомнить, как она падала. Что-то она вспоминала, но до конца не была в этом уверена. Она помнила темноту — помнила, как боялась ее, будто была маленькой девочкой и просыпалась среди ночи, обижаясь на Джейн за то, что та засыпала сразу, спала крепко и никогда не просыпалась в ужасе среди ночи. Она не помнила, как упала со ступенек. «Можешь вспомнить что-нибудь еще?» — спрашивал ее доктор. Она не могла вспомнить имя врача. Он называл ей свое имя, но она его не запоминала. А ей хотелось его запомнить, потому что доктор был очень приятным человеком. Он ответил прежде, чем она его спросила. Главное, что она не могла его о чем-либо спросить. По какой-то глупой причине он не могла говорить — забыла, как это делается, и это было нелепо. Но доктор сказал, что она прошла очень долгий путь. «Это прогресс» — слово, которым он любил пользоваться. — «И не волнуйся, время свое возьмет». Затем он рассказал ей, что с ней случилось, хотя она об этом его не просила — о том, как она упала со ступенек. Но она знала, что все это было непросто. Было что-то еще, и оно находилось за горизонтом памяти. Это был мрак, густой мрак, скрывающий за собой лица, чьи — она не знала.

«Пожалуйста», — подумала она. — «Не смотрите на меня так. Будто я за стеклянной стеной, и вы не можете ко мне прикоснуться». Впервые войдя в палату, они все собрались вокруг койки, склонялись над ней, целовали и осыпали ее всякими сладкими словами, и она всем этим наслаждалась, позволив им всю свою щедрость на ласку и заботу. Затем она попыталась заставить работать свой рот, но оттуда ничего не выходило.