Так время шло-тикало, а малец подрастал.

    Изменился змееныш сильно, тельце его к году перестало быть нежным да уязвимым, стало покрываться чешуей. Тут Дворцовый будто совсем с ума сошел, всем о красоте приемного сына рассказывал. Оно понятно – чешуя у Горыныча сверкала да переливалась ярче, чем каменья изумрудные. А когда – к двум годам – на спине Горыныча гребень фиолетового цвета появился, так Дворцовый от него и вовсе глаза отводить перестал. Не насмотрится на сыночку, не надышится. Но, как потом выяснилось, это все цветочки были. Вот когда змееныш говорить научился, тут-то отец его приемный окончательно оторвался от реальности – каждое слово в тетрадку особую записывал. Да ладно если б просто записывал, он те записи вслух читал каждому встречному-поперечному. Скоро от него уже прятаться стали.

    Чаще всех в хрустальный дворец домовой из царского терема приходил. На его глазах все воспитание и происходило. И что только не делал Домовик, чтобы родственника в реальную жизнь вернуть, – все бесполезно. Дворцовый только улыбался преглупо и рассказывал, что приемыш сказал да что сделал.

    – И хоть ты меня не слушаешь, а все одно я прав! – доказывал Дворцовому Домовик. Для разговоров теперь времени больше оставалось – змееныш перестал перины мочить да пачкать, научился самостоятельно до отхожего места ходить, а потому на стирку время не затрачивалось. – Ну чего ты ему рассказываешь?

    – А чего рассказываю? Сказки рассказываю, – отвечал Дворцовый, но глаза отводил.

    – Да?! Сказки?! – Домовик прямо-таки кипел негодованием. – Вот ты сегодня на ночь что мальцу говорил? Что жил-был царь – домовой о трех головах, и было у него три дочери. Красавицы – одна голова другой лучше…

    – Хорошая сказка, – кивнул Дворцовый с видимым удовольствием. – Именно так я и рассказывал.

    – Да?! – От возмущения Домовик аж подскочил. Схватил он книгу, открыл ее да в самый нос Дворцовому ткнул: – И где?! Где, скажи мне, здесь написано, что у царевен по три головы было, и вообще, что змеи они подколодные?! А?!!

    – А мне все равно, чего там понаписали, – ответил родственнику воспитатель, – а психику ребенку все одно калечить не дам! Я его от чувства одиночества да от комплексов оберегаю!

    – Э-эх, от жизни ты его оберегаешь! – рассердился Домовик, сердце у него совсем изболелось от такого воспитательного процесса.

    А маленький Горыныч спал, кушал да сказки слушал. И рос-то не по дням, а по часам, будто был богатырской породы.

    – И чего ты его делу не учишь? – допытывался у Дворцового Домовик, все еще не теряя надежды повлиять на родственника. – Пора уже учить мальца за домом присматривать да дела хозяйственные справлять, ибо домовой он!

    – Мал он еще, – отвечал Дворцовый, и лицо его делалось непреклонным, прямо-таки каменно непреклонным.

    – Да где ж мал?! Ты вспомни, нас-то едва не с рождения к предназначению жизненному готовили!

    – Вот то-то и оно! – ответил Дворцовый. – Так с малолетства все в работе тяжелой да черной и остались, вместо того чтобы расти, как все дети. Нет уж, не зря я страдал, и дальше страдать согласен, лишь бы сыночка мой счастлив был!

    – А кто его счастью этому научит, – не унимался Домовик, – ибо ты не знаешь, какое оно, это счастье? А как он узнает, каким счастье то быть должно, ибо никогда несчастья не знал?!

    – Ты что, замолчи, а то накаркаешь! – ужаснулся Дворцовый.