— Это одна из моих любимых.

— Как она называется?

— “Безумие”, — сообщил он.

Когда Элайн посмотрела снова, ей стало видно, что это очень подходит. И в следующий момент она поняла, кто здесь изображен. Амелия Матерли. Его собственная мать.

Сверкание молнии, отраженное окном в крыше, делало зелеными капли на ее лице блестящими и выпуклыми, как будто они были настоящими каплями влаги, а не высохшими масляными.

— Зеленые брызги — это кровь, — сказал он. Элайн стало дурно. А Деннис говорил:

— Думаю, сумасшедший человек вряд ли имеет на смерть ту же точку зрения, что и здоровый. Сумасшедший или сумасшедшая, наверное, хорошо видят смерть как начало нового, как шанс стартовать. Для них, возможно, это не конец, не финальный акт. Вот почему я выбрал зеленый для капель крови на картине. Зеленый — цвет жизни.

Она ничего не могла сказать. И только обрадовалась, когда удар грома освободил ее от этой обязанности.

— Женщина на холсте — убийца, — сказал он. Она кивнула.

Деннис спросил:

— Вы знаете, кто?

— Я слышала эту историю, — еле выдавила из себя Элайн.

— Я любил свою мать, — вздохнул он. — Она всегда делала странные вещи и странно реагировала. Но я все равно любил ее.

Элайн ничего не сказала. Она уже подумывала о том, чтобы извиниться и пойти к двери, но у нее было ужасное предчувствие, что она не доберется до нее. Лучше подождать.

— Когда я узнал, что она сделала с двойняшками, что она пыталась сделать с дедушкой, я едва не потерял рассудок.

Молния и гром. А дверь — так далеко.

Деннис рассказывал:

— Вы не представляете, какой я был неприкаянный. Больше года мне хотелось умереть. Я так сильно рассчитывал на свою мать, так глубоко зависел от ее любви. А потом она ушла — перед этим безжалостно уничтожив двоих своих детей — и могла уничтожить меня, если бы я оказался там в то время. Я был охвачен мрачной уверенностью, что никому в этом мире нельзя доверять, и не решался поворачиваться спиной ни к кому, даже на миг, сколько бы они ни заявляли о своей любви ко мне.

Элайн наконец сумела отвернуться от картины и посмотреть на него. Его широкое красивое лицо было опустошенным, перекошенным от усталости и бледным от воспоминаний.

— Представляю, как это было ужасно, — кивнула она.

— К счастью, мой отец понимал это. Он видел, что со мной творится, и из кожи лез вон, чтобы я знал — меня любят. На долгие месяцы он оставил дела в руках своего бухгалтера и провел бесчисленные часы, стараясь успокоить меня, сделать так, чтобы я забыл. В конечном счете ему это удалось. Но без его заботы, боюсь, я бы уже давно сломался.

Внезапно он отвернулся от девушки и пошел к самому большому мольберту, где была прикреплена неоконченная работа. И предложил:

— Посмотрите.

Она неохотно подошла к нему сбоку.

— Как вы считаете — здесь вырисовывается что-нибудь путное? — спросил он.

— Это Силия, да?

Он подтвердил. Половина ее лица была нарисована краской, в то время как другая половина до сих пор существовала в виде наброска, нанесенного розово-коричневой пастелью.

— Я думала, портреты плохо вам даются, — сказала она.

— Самое смешное, что это так. Но с моей матерью, а теперь с Силией у меня не было никаких трудностей.

— Вы, должно быть, очень ее любите.

— Силию? Вовсе нет. Она чудесная девушка, но я не испытываю к ней чувств. Просто... просто оказалось, что я могу рисовать лица лишь тех, кто пострадал от хоннекеровского безумного наследия. У меня есть два других портрета, младенцев. Они получились не так хорошо, потому что были слишком маленькими, чтобы обладать четко выраженным обликом, индивидуальностью.