— Почему именно сейчас? — тихо спросил Сперат. — Ты не спускался сюда с тех пор, как вернулся от долгобородов.

— Не знаю, — сказал я. — Почувствовал, что пора.

Я не ленился дважды проверять руны долгобородов. Помеченные опасностью тоннели зияли непроглядной тьмой — словно разинутые пасти. Мы в них больше не заглядывали. Прошли мимо покрытых мхом тел. Лабиринт — не то место, к которому можно привыкнуть.

— Напоминает подземелья вашего Поместья, — заметил Сперат.

— Да, — ответил я. — И в конце сидит кто-то, кто очень похож на Вокулу. Тоже знает все ответы.

Попытка шуткой разогнать мрак провалилась. Растворилась в темноте. Лабиринт ждал — когда мы сделаем ошибку.

В этот раз обошлось.

Перед тем как войти в логово Лилии, я остановился и с облегчением опустился на землю. Мне последнее время стало тяжеловато ходить в доспехах целыми днями. Сперат, без подсказок, выудил из жадносумки листок, стилус и чернильницу-непроливайку, которая, к чести мастера, действительно ни разу не проливалась. Опустил факел чуть ниже.

Я вывел местную цифру «один» — по-простому, палочку — и задумался.

— Как вы думаете, сеньор… ей там не одиноко? — тихо спросил Сперат. — Бывает ли ей страшно от того, что она в темноте? Или оттого, что она теперь?

— Это хороший вопрос, — кивнул я. И начал писать.

Вскоре мы пришли. Не торопясь вваливаться, я ещё из тоннеля крикнул:

— Лилия, мы пришли! Это мы!

Я едва сдержался, чтобы не добавить: «Как дела?»

— О, сеньор Магн. Я знаю. Я давно чую вас. Входите, не бойтесь. Сегодня я сыта. Пивовары делят власть, и множество людей уносят воды Фонтана по подземному каналу. Есть и важные — мягкие, жирные. Есть и просто злые — жилистые, как подошва. Интересно, куда поток несёт их дальше? Нет ли там гнёзд дикой нежити?.. Меня терзают эти вопросы, но, увы, я не могу ответить себе. Это мучительно. Любопытство заменяет мне теперь половину чувств…

Пока она болтала, мы медленно вошли. Углубляться не стали. На островке посередине пещеры светилось дерево — и в магическом, и в обычном зрении. Узловатый ствол, длинные пряди листьев, свисающие в воду, изумрудный мох, редкие белые цветы — словно кто-то из небесных садовников забыл здесь частичку рая.

Лилия светилась изнутри тёплым золотом, как кошка, что нашла своё место на солнце. Только эта кошка была размером с дом, и корнями шевелила.

— Я… — начал было Сперат, но вовремя прикусил язык.

— Сразу вопрос, потом поболтаем, — перебил я Лилию. С женщинами, даже если она буквально дерево, так себя вести нельзя. Но тут особый случай.

Я взял бумажку и зачитал:

— Что ты хочешь, Лилия?

Я, между прочим, гордился этой формулировкой. Никаких нежных «не одиноко ли тебе, милая древесина». Конкретика. Может, ей навозу надо. Или душ.

Лилия рассмеялась, и этот смех напоминал поскрипывание качелей без смазки. Ветви колыхнулись в такт.

— Я хочу расти. Там, где кровь становится корнями, а смерть удобряет плод. Я хочу пустить побеги в тела, мысли и города. Быть не тайной — а привычкой. Быть тем, о чём забудут, но чем станут дышать. Как грибница — незримая, но соединяющая всё. А ты, человек-змей, человек с многими жизнями, странник меж миров, — ты лишь мой первый садовник.

Я нахмурился. Скажи она мне это когда я только появился в этом мире, я бы счёл её поэтичным бревном с завышенной самооценкой. А теперь… теперь я понял. Она не злая и не добрая. Она — другая. Не личность, а концепт. Лес. Вирус. Идея. Её воля не властная, а проникающая. Пока я не против её корней — она не против меня. И она про меня что-то знает.