— Знал ли мистер Сэлинджер, что именно он хочет в этой поправке?

— Да, знал.

— Он конкретно указал вам, что в ней должно говориться?

— Правильно.

— И вы записали все так, как он продиктовал вам?

— Да, именно.

— А на другой день вы приготовили поправку у себя в конторе для того, чтобы он подписал ее?

— Да, но я глубоко сожалею об этом. Я не выполнил свой долг перед клиентом. Сейчас я понимаю, что он был некомпетентен, находился под огромным давлением и я не должен был…

— Ваша честь! Я хочу, чтобы эти слова не заносились в протокол, — прокричал Роллинз. Он мгновенно напрягся всем телом.

— Но это ваш свидетель, мистер Роллинз, — мрачно заметил судья.

— Враждебно настроенный свидетель. Мистер Паркинсон давал совершенно иные показания на предварительном слушании. Я требую, чтобы именно те показания были внесены в протокол.

— Это будет сделано, мистер Роллинз.

— Вы свободны, — сказал Роллинз Паркинсону.

— Перекрестный допрос, — раздался голос Карвера Чейна.

— Ваша честь, — сердито начал Роллинз, — у нас не было времени подготовиться к изменению в показаниях. Я прошу перерыва.

Наступила короткая пауза.

— Я думаю, что мы должны выслушать показания Паркинсона, — сказал судья. — Мистер Чейн, приступайте к перекрестному допросу.

— Заявляю отвод.

— Принято к сведению, — ответил судья.

Губы Чейна скривились в язвительной улыбке, когда Роллинз вернулся на свое место рядом с Лорой. Его плечи были опущены.

— Этот сукин сын продал нас.

Лицо Лоры было бледным, глаза встревожены.

— Он не говорил этого раньше. Он говорил, что Оуэн был вполне уверен в себе.

— Мы подадим апелляцию. Сукин сын… интересно, сколько денег он получил.

— Денег? Его подкупили? Он передернул плечами:

— Я не посмел бы выступить с публичным обвинением.

— Мистер Паркинсон, — мягко начал Чейн. Он встал в ту же позу, в которой раньше стоял Роллинз, а именно облокотившись о стол. — Я уверен, что вам сейчас трудно, но не объясните ли вы суду более полно, почему вы сожалеете о том, что сделали?

Паркинсон дотронулся рукой до того места около носа, где у него подергивалось лицо:

— Я узнал, что мистер Сэлинджер был серьезно болен, и мне казалось естественным, что он не контролировал свои эмоции, я также боялся, что могу ухудшить его состояние, если бы начал с ним спорить, поэтому я согласился с его желаниями. Это совершенно выпало у меня из головы, когда я давал показания на предварительном слушании, но после я стал размышлять, беспокоясь о последствиях того, что случилось и как это повлияло на мое чувство долга перед мистером Сэлинджером как человеком, как клиентом и как другом. Я консультировался со многими известными докторами, которых я знаю и которым всецело доверяю. Я описал им поведение мистера Сэлинджера в своей комнате и даже раньше; я рылся в памяти и вспомнил его странное поведение, на которое тогда не обратил должного внимания — поступки, которые по прошествии времени показались мне продиктованными… страхом, я думаю, и какой-то беспомощностью, как будто он делал то, что ему говорил кто-то…

— Возражаю! — проревел Роллинз. Его лицо пылало. — Это…

— Господин адвокат, в показаниях свидетеля слишком много предположений, — обратился судья к Чейну.