Эта мысль пришлась Филиппине по душе. Качаясь от усталости, она все же встала с кровати, оставив Жерсанду шептать ласковые слова на ушко своей крошечной внучке. Говоря себе, что Луи пришел бы в ярость, узнав, что она собирается сделать, Филиппина последовала за Альгондой в ее уборную. Но стоило у них за спинами упасть толстой бархатной занавеси, как в награду за покладистость она получила страстный и сладкий поцелуй.

В сердце старинного полуразрушенного эрмитажа снова воцарилась тишина. Жак де Сассенаж стоял, слушая глухой стук собственного сердца и глядя на друга и сына, опустивших головы в глубоком раздумье. Он прокашлялся и отошел от двери, к которой прижимался спиной. От волнения он вспотел, но теперь ему вдруг стало холодно. Его спутники не шелохнулись. Мыслями он снова вернулся в прошлое, ставшее сейчас тяжким бременем. Последние четыре дня он только и делал, что предавался воспоминаниям. Многое стало понятно, многое открылось с новой стороны, многие маски упали, многие недомолвки Марты обрели смысл. Не столько события последних дней, о которых он только что рассказал сыну и Эймару, сколько его собственные догадки и выводы, стоившие ему немало трудов, занимали его мысли.

— Знайте, что до сегодняшнего дня я, как и вы, пребывал в сомнениях, не знал, что мне делать, — сказал он, подойдя к ним поближе.

Эймар де Гроле и Франсуа невольно сделали то же самое, чтобы лучше слышать, и теперь они втроем стояли возле ниши, в которую сын барона поставил фонарь. В нем по-прежнему горела восковая свеча, наполняя комнату едва слышным запахом дыма и меда. Жак положил руки им на плечи так, что вместе они образовали треугольник. Сын и друг внимательно смотрели ему в глаза и ждали. Эймар де Гроле, который никогда не сдавался без борьбы, спросил:

— Ты не думал передать это дело в епархию?

Жак отрицательно помотал головой.

— Я слишком хорошо знаю их обычаи. Пока суд да дело, эта дьяволица пепла от них не оставит! С колдуньей такой силы я еще не сталкивался. На моих глазах сквозная рана у нее в горле заросла, а сама она в это время смеялась надо мной! Нет, церковники с ней не справятся. Если бы она их боялась, то не ходила бы на мессы. Порог церкви она переступает безбоязненно.

— Если так, мы пропали, — перекрестившись дрожащей рукой, сказал Франсуа.

— Я так не думаю, — отозвался барон Жак.

Он убрал руки с плеч своих спутников.

— Если бы она хотела нам навредить, то давно бы уже сделала это. Она сама мне об этом сказала. Она дожидается какого-то события. Чего-то, что связано с Жанной, Еленой и Альгондой.

— А я думал, в деле замешана Сидония, — проговорил, поднимая глаза на отца, Франсуа.

— Сидонию она просто использовала, чтобы отвлечь внимание от своей истинной цели. Она — невинная жертва чужих интриг и, без сомнения, пленница ведьмы. Верь мне, сын! Я денно и нощно обдумывал то, что случилось, старался вспомнить прошлое и понять. И на сегодняшний день я знаю, почему Жанну постигло такое ужасное несчастье!

Глава 25

Жак раздавил между указательным и большим пальцами паучка, который упал со своей паутины и повис на тончайшей ниточке, щекоча ему нос. Эймар и Франсуа не спускали с него внимательных глаз. Его серьезность и суть разговора пугали и завораживали их.

— Помнишь ли ты, Эймар, те моменты, когда Жанна словно бы теряла контакт с происходящим вокруг, погружаясь в какие-то тревожные мысли?

Барон де Брессье кивнул. Это была одна из характерных особенностей Жанны де Коммье, делавшая ее такой желанной! Эти внезапные минуты забытья, беспричинные и не связанные ни с каким определенным событием, делали ее удивительно ранимой. Длилось это забытье обычно недолго: приходилось повторить вопрос или фразу, и вот уже Жанна снова прислушивается к разговору, но улыбается смущенно, словно в чем-то провинилась.