— Не надо никакой крапивы! Ущипни себя за щеки, если хочешь, чтобы они порозовели, но, если спросишь меня, я скажу, что лучше оставить все как есть. Ты волнуешься, и это волнение тебе очень даже к лицу! Я прекрасно знаю, до какой степени это может свести с ума того, кто тебя любит! Иди к нему! Он сгорает от нетерпения!

— Ты так думаешь? — с дрожью в голосе спросила Филиппина и украдкой посмотрела в сторону поляны.

Джема там уже не было.

Вместо ответа Альгонда ударила кобылку своей хозяйки по крупу.

Он дрожал. Он, которому доводилось вести армию в бой, отсекать головы и руки, сто раз лицом к лицу встречаться со смертью и бросать ей вызов! Он затрепетал при виде этой женщины, которая как раз проезжала между двумя ясенями, похожими на покрытые корой колонны, возвышающиеся среди моря папоротников. Самые длинные ветки с листвой глубокого зеленого цвета касались края ее шелкового платья. Как бы он хотел, чтобы не они, а его пальцы ощутили грациозную округлость ее икр… Он расправил плечи, чтобы уберечься от головокружения, и вдруг почувствовал, что руки, стремящиеся к прикосновению, к ласке, смущают его. Одну он заложил за пояс, поддерживающий на талии его широкие штаны, а второй взялся за рукоять своей кривой сабли. Застыв на месте, словно молодое дерево, живущее в этом вот лесу, где никто, казалось бы, не мог их подстеречь, он стоял и ждал, когда она подъедет, хотя ему хотелось бежать ей на встречу. Однако он не шевелился. Все было как в тот день, когда он преследовал ее — когда она обернулась, он застыл, пораженный ее красотой.

Ее голубой эннен, подвязанный под подбородком голубой же лентой, украшала невесомая вуаль. «Она выбрала головной убор под цвет моих глаз», — подумал он самоуверенно. И сразу почувствовал себя так же легко, как и это шелковое голубое облачко, танцевавшее вокруг ее головки и создававшее причудливое впечатление, словно косы, искусно уложенные над ушами, вот-вот упадут и расплетутся.

Филиппина остановила своего иноходца в нескольких шагах от него. Ах, как ей хотелось, чтобы Альгонда, которая направилась к источнику, оказалась рядом и успокоила уместным словом ее волнение! Если бы она подъехала еще ближе, то наверняка бы лишилась чувств. Это и есть любовь? Это ощущение, что ты больше не принадлежишь себе? Ощущение одержимости силой, которая отнимает разум и способность владеть собой? Если бы ей сказали, что через час она умрет, и то она не была бы так взволнована. Однако при виде горделивой позы принца, поджидавшего ее, Филиппина взяла себя в руки и, молясь, чтобы ее чувства не отразились на лице, приветствовала его ласковой улыбкой, хотя душа ее разрывалась между войной и миром.

«Вперед, Джем! Ты ведь никогда не был трусом!» — приказал он сам себе. Вчера он чувствовал себя увереннее, невзирая на присутствие в комнате турок и франков, несмотря на неожиданность такого обмена фразами. Они разгадали друг друга. Они надеялись найти друг в друге понимание. Так чего же он ждет? Никогда прежде робость не мешала ему добиваться поставленной цели! Он — воин. Сколько можно торчать здесь, как последний растяпа! Сделав над собой усилие, он направился к Филиппине.

С сердцем, рвущимся из груди, соединив взгляд своих чуть подкрашенных глаз с его взглядом, она оперлась на предложенную руку и соскользнула с седла. Когда его сорочка соприкоснулась с ее корсажем, замерла, но он отстранился, словно эта неожиданная близость обожгла его, и она уже не знала, радоваться этому или сожалеть…

Он кашлянул. Нужно говорить, чтобы не возобладало желание обнять ее. Поцеловать. Нужно вернуться к главному. К отвратительной действительности. Чтобы лучше запечатлеть в памяти минуты ее присутствия рядом…

— Надеюсь, за вами не следят?

— Луи не было в Бати, когда я уезжала.