Когда до Рошешинара оставалось несколько лье, Джем заставил себя забыть испуганное лицо женщины, которую преследовал в лесу. Осталось только воспоминание о ее головокружительной, несравненной красоте — словно шлейф духов, оставленный после себя прошествовавшей мимо прекрасной дамой. Он даже чуть было не забыл, что ему предстоит рассказать своему тюремщику правдоподобную историю о гибели Хушанга. Реальность настигла его возле потерны, у подножия импозантной многоугольной башни, обрамленной башнями меньшего размера и цилиндрической формы, из расположенных горизонтальными рядами многочисленных бойниц которых торчали орудия. Когда Джем проезжал через барбакан, один из стражников с удивлением спросил у него, где же Хушанг. Сохраняя каменное выражение лица, принц не удостоил солдата ответом. Джем поспешил подняться по крутому склону и, проехав через маленький внутренний дворик, оказался у круглого донжона, в котором размещался гарнизон замка. Он спрыгнул с коня и передал его конюхам расположенной неподалеку конюшни. Быстрыми шагами он поднялся по вырубленным в камне ступеням, которые привели его к прямоугольному жилому зданию. Хозяин замка, Барашим Альмань, отвел госпитальерам несколько просторных спален и парадных залов в западной части дома. В распоряжение Джема и его компаньонов было отдано восточное крыло, терраса которого нависала над защищавшей замок пропастью. Только вот кухней и помещениями первого этажа христианам и мусульманам приходилось пользоваться совместно.

Не позаботившись уведомить о мнимой смерти лучшего друга своих компаньонов, Джем по узким ступенькам поднялся во внешнюю башню, где располагался рабочий кабинет Ги де Бланшфора. Он знал, что в это время дня великий приор Оверни наверняка разбирает почту.

Ги де Бланшфор машинальным жестом разгладил свою подстриженную клином бородку, такую же, как у Джема, и встал ему навстречу. Было очевидно, что он не ожидал этого визита. Свой рассказ о трагической гибели Хушанга принц закончил, стоя у маленького окна и глядя невидящим взглядом на гору Мюзан. Ги де Бланшфор дружески приобнял его за плечи. Джем вышел из состояния задумчивости. Воспоминание о незнакомке продолжало его преследовать.

— Я разделяю вашу печаль, Зизим. Позволите ли вы мне отслужить по Хушангу заупокойную мессу?

Джем с удивлением воззрился на него.

— Сомневаюсь, что это придется по нраву вашим людям. Мои же будут молиться Аллаху.

Ги де Бланшфор не сдался.

— А что бы сказала ваша мать?

Ласковое лицо Сисек-Хатун возникло на мгновение перед глазами Джема. Здесь, в Рошешинаре, он ни разу не получил от нее новостей. И ни от кого другого. Госпитальеры сочли необходимым скрывать его местонахождение. И пока им это удавалось. Джем понурил голову.

— Она бы сказала, что в Царстве Всевышнего бедняк равен богачу, а мусульманин — христианину. Пускай будет месса, если это вам угодно. Я приду. Приду один, разумеется, но приду.

Принц отстранился немного и поклонился.

— С вашего позволения, великий приор, я удаляюсь. Я должен сообщить грустное известие своим и показать доктору поврежденное плечо. Эта ноющая боль оживляет воспоминания о том, что я не смог спасти друга. Брата…

Ги де Бланшфор ни на мгновение не усомнился, что душевная боль и страдания принцы наигранны.

Филиберу де Монтуазону долгий обратный путь тоже предоставил достаточно времени, чтобы перейти из состояния гнева к горькой задумчивости. Сначала все мысли его были о Филиппине, но потом вернулись к принцу Джему. Он уловил лишь несколько слов из их с Хушангом разговора, спрятавшись в кустарнике за поворотом дороги, по которой впоследствии ускакал Хушанг. Как будто бы было произнесено имя Мунии, однако он не был полностью уверен. Пусть даже Джему стало известно, что она не умерла, но зачем отправлять одного из самых верных своих воинов убивать египтянку? За поспешным отъездом Хушанга, бесспорно, скрывалось нечто иное.