Сцепив пальцы, он кладет руки на влажную столешницу, и что-то в нем вдруг кажется таким непривычным, что я таращусь, не в силах понять что именно. Потом до меня доходит — те редкие случаи, когда я видела Динни вот так, в покое, в уютной обстановке, можно пересчитать по пальцам одной руки. Чтобы он расслабленно сидел за столом, не спешил снова туда, на волю, и занимался чем-то обыденным и прозаичным, например пил кофе в кафе.

— Что-то не так? — спрашивает он, заметив мой взгляд.

— Все нормально. — Я трясу головой. — Сейчас вернусь.

Я покупаю две большие кружки кофе со сливками и миндальный круассан для себя.

— Ты сегодня не позавтракала? — спрашивает Динни, когда я сажусь.

— Почему? Ела… — Я отрываю уголок и макаю в кофе. — Но сейчас Рождество.

Динни благосклонно улыбается, приподняв одну бровь. Свет солнца льется в окно, и вокруг его головы образуется ореол, такой ослепительный, что смотреть больно.

— Нашла, что искала?

— И да и нет. Согласно записям, по эту сторону Атлантики тот ребенок не умирал, значит, наверное, как ты и предположил, это случилось по ту сторону.

— Или… — начинает Динни.

— Или что?

— Или ребенок вовсе не умирал.

— Тогда где же он?

— Не знаю, это же ты ведешь расследование. Просто указываю на еще одну причину, по которой может не быть записи о его смерти.

— Верно. Но в брачном свидетельстве Кэролайн обозначено, что она девица. Так не написали бы, будь у нее ребенок от другого мужчины, — рассуждаю я. Динни пожимает плечом. Я протягиваю ему зубное кольцо: — Я проверила маркировку на этой штучке. Это…

— Зубное кольцо для ребенка? — кивает Динни.

— Подумать только, все это знают, кроме меня. — Я закатываю глаза. — Короче говоря, это американская фирма, а изготовлено оно в девятьсот втором году.

— А разве ты и без того не знала, что ребенок был рожден в Америке? Что это доказывает?

— Ну, по крайней мере это, по-моему, доказывает, что Кэролайн была его матерью. Когда я показала фотографию маме, она предположила, что Кэролайн могла сняться со своим крестником или с ребенком ее друзей… что-то в этом роде. Но если она всю жизнь хранила это кольцо, значит, наверняка это был ее сын, тебе так не кажется?

— Думаю, да, — кивает Динни и возвращает мне костяное кольцо.

От горячего кофе у меня раскраснелись щеки. Динни смотрит в окно, на людную улицу, он о чем-то глубоко задумался.

— Так как же, нравится вам быть хозяйками поместья? Начали привыкать к новой жизни? — неожиданно спрашивает он, все еще глядя в окно, отвернувшись от меня.

— Вряд ли. Мне кажется, мы вообще никогда не сможем считать этот дом своим. А насчет того, чтобы остаться здесь жить… не знаю. На уход за ним понадобится куча денег.

— А как же все несметные богатства Кэлкоттов, о которых судачат в поселке, вы же их унаследовали?

— Боюсь, это только слухи. Состояние семьи пришло в упадок после войны, и я говорю о первой войне. Мередит постоянно жаловалась, что мои родители ей не помогают, что ей не под силу поддерживать дом и имение. Поэтому она постепенно распродала почти все земли, лучшие картины, серебро… ну, и так далее. После ее смерти остались кое-какие деньги, но их едва хватит, чтобы заплатить налоги на наследство.

— А как насчет титула?

— А… он перешел к Клиффорду, отцу Генри. — Произнося это имя, я поднимаю взгляд и на миг встречаюсь глазами с Динни. — Мой прадедушка, тоже Генри, обращался в парламент и внес поправку в грамоту о пожаловании дворянства, потому что у него не было сыновей.