— Ну что же ты, все тепло выпустишь, — произносит она.

Я трясу головой:

— Пойду пройдусь.

— Не говори ерунды. Половина первого ночи, холод собачий. Иди в дом.

— Нет. Я… побуду в саду. Нужно, чтобы голова прояснилась, — твердо говорю я.

Бет — силуэт в дверном проеме, безликий и черный.

— Тогда я подожду здесь, пока ты не войдешь. Не задерживайся.

— Не надо ждать. Иди ложись. Я недолго.

— Эрика! — зовет Бет, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти. — Ты… ты не намерена оставить это дело? Ты не хочешь бросить свое расследование? — Настоящий страх звучит в ее голосе. Он кажется хрупким, как стекло. Я и сама испугана этой переменой в ней, ее неожиданной слабостью, уязвимостью, тем, как она держится за дверной косяк, словно боится улететь. И все же я не даю себя разжалобить.

— Нет. Не хочу. — И я ухожу прочь от нее.

Я не позволю этому вечеру закончиться, пока не добьюсь чего-нибудь, пока не приду к какому-то решению, пока не вспомню. Пересекаю бугристую лужайку, ноги меня не слушаются, подворачиваются, коленки ватные. Под пологом леса темнота гуще. Я поднимаю голову, вытягиваю перед собой руки и иду на ощупь. Я знаю, куда иду.

Росный пруд — еще один сгусток темноты у моих ног. От воды поднимается запах грязи, приветствуя меня. Надо мной повисло недвижное небо; кажется странным, что звезды висят на месте и их не сдувает ветер. От этого у меня кружится голова. И вот я сижу в глухую зимнюю пору, в глухую ночную пору, женщина с распухшей от виски головой, и пытаюсь вернуться в детство, снова стать маленькой девочкой-фантазеркой под жарким летним небом. Уставившись на воду, я мысленно переношусь туда. Дыхание замедляется, и я в первый раз замечаю промозглый холод от земли, проникающий сквозь джинсы. Я подтягиваю колени к груди. Ой, да ты, кажется, описалась, Эрика? Это смеется Генри. Генри улыбается своей мерзкой улыбочкой. Генри наклоняется, глядит по сторонам. Что он делал? Что искал? А что делала я? Я снова вошла в воду. Я уверена. Это был маневр — я пыталась отвлечь его. Я повернулась и побежала, плюхнулась в воду, подняв множество брызг, потом скрючилась под водой, потому что трусики начали с меня сползать. А когда я подняла голову… когда я вытерла глаза… нашел ли Генри то, что искал?

Не успев сообразить, что делаю, я оказываюсь в воде. Как тогда. Я плюхаюсь в воду, поднимаю множество брызг, потом реальность, просочившись под одежду, настигает меня, и кожа вспыхивает от обжигающе холодной воды. Боль просто нереальная. Я не понимаю, где берег, не представляю, куда двигаться, что делать. Тело меня не слушается, корчится, извивается само по себе. Мне нечем дышать, я не могу вдохнуть, ребра не двигаются, как сломанные. Я умираю, думаю я. Иду ко дну, как камень. Наконец достану до самого дна, мне же всегда этого так хотелось. У воды нет поверхности, небо тоже больше нет. И я вижу Генри. Сердце, кажется, остановилось. Я вижу Генри. Я вижу, как он следит за мной с берега — широко раскрытые глаза, скептическая улыбка. Вижу, как он пошатнулся, вижу кровь, она бежит по его лицу, заливает глаза. Как много крови. Я вижу, как он начинает падать. Потом я снова оказываюсь на берегу, и это просто счастье. Здесь так тепло, так много жизни после кинжального удара воды. Воздух наконец устремляется в мои легкие, я вдыхаю и кричу… и плачу от боли.

Я вижу берег. Он расплывается у меня в глазах, а тело снова начинает погружаться в воду. Я пытаюсь грести, двигать руками, ногами. Но ни одно движение не выходит таким, как нужно. Сердце теперь выскакивает из груди, бьется слишком быстро, оно вообще слишком велико для моей груди. Оно явно решило сбежать от меня, от этого сосущего холода. Я не могу удержать воздух в легких. Он со свистом вылетает, как только меня обступает вода.