Чьи-то руки хватают меня под мышки, тянут наверх, пока я не оказываюсь коленями на берегу. Еще рывок, и я на суше; с одежды, волос, изо рта ручьями течет вода. Я кашляю и рыдаю от счастья, что спасена, и от боли.

— Какого черта, что ж ты делаешь? — Это Динни. Его голос эхом отдается у меня в ушах, видеть его я еще не могу, не могу шевельнуть чугунной головой на одеревеневшей шее. — Решила покончить с собой что ли, совсем одурела?!

Он груб, вне себя от злости.

— Я… не уверена, — хриплю я и снова начинаю самозабвенно кашлять. Звезды позади его головы дрожат и вращаются.

— Вставай! — командует Динни. Голос у него до того злой, что меня оставляют последние силы. Я сдаюсь. Лежа на земле, я отворачиваю от него голову. Тела я не чувствую, не чувствую и сердца.

— Оставь меня в покое, — прошу я. Мне кажется, я это сказала. Но я не уверена, были ли слова слышны или я их только выдохнула. Динни поворачивает меня к себе, встает сзади и тянет меня вверх, держа под мышки.

— Давай-давай. Сначала нужно согреться, а отдыхать будешь потом.

— Мне тепло. Даже жарко, — отбиваюсь я, но тут меня снова начинает бить дрожь, сотрясается каждая мышца, все тело, с головы до пят. Голова лопается от боли.

— Пойдем, пойдем. Тут не очень далеко.

Довольно скоро я прихожу в себя, снова чувствую, что с меня сдирают кожу. Болят ребра, руки, голова. Пальцы на руках и ногах пульсируют, мучительно ноют. Я сижу в фургоне Динни в мокром белье. Завернутая в одеяло. Рядом со мной чашка горячего чая. Динни кладет полную ложку сахара, велит мне пить. Я отхлебываю, обжигаю язык. Я все еще дрожу, но гораздо меньше. Внутри походного госпиталя теплее, чем я предполагала. Угли в печке отбрасывают блики на наши лица. По одной стенке тянется узкая скамья, вдоль другой — полки, буфет и рабочий стол. Уголок, выделенный под жестяные котелки. На печке — чайник, на крючках висят кастрюли и сковородки.

— С чего ты вдруг отправился к пруду? — спрашиваю я. Голос у меня охрипший, больной.

— Вообще-то, я не собирался. Я шел домой, и тут раздался дикий шум и плеск — это ты свалилась в воду. Тебе просто повезло, что ветер дул с востока, а то я ничего бы не услышал. И прошел бы мимо. Ты хоть понимаешь, что могло тогда случиться? Даже если бы ты сумела выбраться, но потом провалялась бы с полчаса на берегу… ты понимаешь?

— Да. — Я потрясена, я раскаиваюсь. Сейчас во мне не осталось ни капли виски. Заплыв начисто смыл все следы опьянения.

— Ну, а ты что там делала? — Он сидит напротив меня на складном стульчике, нога на ногу, руки скрещены на груди. Весь «забаррикадирован».

Я пожимаю плечами:

— Я пыталась вспомнить. Тот день. День, когда погиб Генри. — Погиб, говорю я. Не пропал. Я жду, поправит ли меня Динни. Он не поправляет.

— К чему тебе это вспоминать?

— Потому что я не помню, Динни. Совсем не помню. Но я должна вспомнить. Мне нужно.

Он долго молчит, ничего не отвечает. Сидит и изучающе смотрит на меня, полуприкрыв глаза:

— Зачем? Почему это тебе нужно? Если уж ты в самом деле не помнишь, значит…

— Только не говори, пожалуйста, что лучше и не вспоминать, что так лучше! Бет без конца повторяет это, но это неправда! Я упускаю какую-то деталь, совсем чуть-чуть… Я не могу перестать думать об этом…

— Ну, давай.