— Мороз, обряд свершая тайный, ее развесит цепью тихих льдинок, сияющих под тихою луной, — цитирую я.

— Это что?

— Кольридж. Конечно, Эдди, идем. Дай мне пять секунд на сборы.

— Раз-два-три-четыре-пять.

— Ха, ха. Беги, я скоро спущусь… ну, не идти же мне в ночной рубашке. — Чуть раньше я отворила дверь Максвеллу именно в таком вызывающем наряде.

— По крайней мере, не сегодня, — соглашается Эдди, отступая. — В такую холодину и пингвин задницу отморозит.

— Это очаровательно, друг мой, — кричу я.

Мороз перекрасил деревья в белое. Мир стал другим — ломкий мир-альбинос, где белизна и переливчато-голубые тона пришли на смену мертвой серости и коричневому унынию. Дом изменился, обновился: это больше не призрак и не труп того места, которое я помню. Я и сама сегодня излучаю оптимизм. Трудно было бы чувствовать себя иначе. После стольких пасмурных дней небо наконец очистилось, и кажется, что это навсегда. Такой простор открылся там, в вышине, что голова идет кругом. А Бет сказала, что пойдет с нами, — вот какой замечательный сегодня день.

Когда я сообщила ей, что здесь Динни, она замерла. В первый момент мне стало страшно. Показалось, что она не дышит. Будто кровь в ее венах застыла, будто перестало биться сердце — настолько она была неподвижна. Тянулась долгая, мучительная минута, я ждала, смотрела на сестру и пыталась угадать, что за этим последует. Бет посмотрела в сторону и кончиком языка облизала нижнюю губу.

— Мы, наверное, стали чужими, — выговорила она и медленно вышла из кухни. Она не спросила, откуда я это знаю, как он выглядит, что делает здесь. А я почувствовала, что не имею ничего против. Мне скорее нравилось держать это при себе. Хранить сказанные им слова только для себя, владеть ими.

Бет успокоилась к тому времени, как я разыскала ее позже, и мы пили чай, а я макала в свою кружку печенье. Но Бет ничего не ела. Она не тронула печенье, тарелку ризотто, которую я поставила перед ней, мороженое, поданное на десерт.

Сегодня двадцатое декабря. Окна в машине запотевают. Еду на восток через поселок, потом сворачиваю на север, на А361.

— Еще денек потерпеть, ребята, а потом полетим к весне, как с горки! — весело объявляю я, а сама разминаю заледеневшие в перчатках пальцы.

— Нельзя до Рождества мечтать об окончании зимы, рано еще, — строго указывает Эдди.

— Правда, что ли? Даже тем, у кого руки к рулю примерзли? Сам посмотри! Хочу разогнуть — и не могу! Окостенели — гляди!

Эдди, глядя на меня, фыркает от смеха.

— Крепко держаться за штурвал и не выпускать его из рук — это, можно сказать, полезное свойство, — лукаво замечает Бет с пассажирского места.

— Ну, значит, это здорово, что я промерзла. — Я улыбаюсь.

Сворачиваю на Эйвбери. Эдди в этом семестре предстоит изучать доисторический период. В Уилтшире на каждом шагу можно встретить всякие древности. Мы ставим машину и, отказавшись от предложения вступить в Национальное общество охраны исторических памятников, вливаемся в плотный поток людей, продвигающихся по тропе к кромлеху. Земля в инее сверкает, солнце слепит.

Суббота просто великолепная, в Эйвбери толпы гуляющих, все, как и мы, тепло укутаны и кажутся бесформенными. Люди подходят к древним валунам и отходят от них. Два концентрических круга, не такие высокие, как в Стоунхендже, не такие величественные, зато диаметр кругов гораздо, гораздо больше. Дорога ведет нас вокруг камней. Внутри кругов поместилась почти половина деревушки, правда, небольшая церковь скромно притулилась снаружи.