— Уважаемая леди, — сказал лекарь после того, как дал больной разные травы и целебные настои (в состав одного из них, по его словам, входил толченый жемчуг — хорошее средство от головной боли), — я полагаю, что ваше заболевание может частично проистекать из тех обстоятельств, в коих вы оказались.

Мои глаза расширились от удивления, я навострила уши. Хочет ли королевский лекарь выудить из Марии рискованный ответ или же искренне ей сочувствует, критикуя то, как с ней тут обращаются?

Глаза Марии наполнились слезами. Я увидела, как она кивнула лекарю и схватилась за его руку. Мне было известно, как остро ей не хватает человеческой доброты и участия.

— Доктор, пока вы здесь, — сказала Мария, — не возражаете, если я немного попрактикуюсь в латыни? Я давно уже ею не занималась и боюсь, что многое позабыла.

— Можно, госпожа моя, — кивнул ей лекарь, надевая капюшон.

Она заговорила — быстро и, как мне показалось, с отчаянием. Мои познания в латинском языке оставляли желать лучшего, но общий смысл ее речей я уловила. На безупречной латыни Мария умоляла лекаря сообщить Эсташу Шапюи, испанскому послу в Лондоне, что с ней ужасно обращаются при дворе ее сестры — по распоряжению жены короля: Она только так и называла королеву — uxor regis, «жена короля», — и я не могла не восхититься ее смелостью.

— И еще, умоляю, скажите, пожалуйста, одному только Шапюи, — быстро проговорила Мария все на той же латыни, удерживая лекаря за руку (в тесную каморку вошла леди Брайан — посмотреть, помогает ли лечение), — что король грозит казнить меня за упрямство и непокорность, но вина за это ложится лишь на ту женщину, которая околдовала его!

— Ах, госпожа моя, — отвечал ей доктор по-английски, торопливо поднявшись и погладив ее по плечу, — я буду молиться, чтобы вам стало лучше. А латинским языком вы владеете в совершенстве.

Тут он кивнул, пожал ей руку и стал спускаться по лестнице — остаться на ночь ему не разрешили.

(Здесь я сделаю дополнение. Много лет спустя я узнала, что храбрый королевский лекарь действительно сообщил испанскому послу о плачевных условиях, в которых находилась Мария, однако упросил того не заявлять протеста королю, чтобы не подвергать ее еще большей опасности.)

Когда доктор ушел, из глаз Марии покатились слезы. Она сморгнула их и молча, с мольбой в глазах посмотрела на меня. Она отлично знала, что я неплохо владею латынью — ведь мы с ней, случалось, беседовали на этом языке, пока управляющий не сделал нам выговор: во владениях английской принцессы надлежит говорить только на королевском английском. И теперь Мария доверилась мне, надеясь, что я ее не выдам.

Тем вечером я задумчиво сидела с пером в руке над листком бумаги. Было ясно, что у меня есть именно то, чего желал Кромвель и, несомненно, королева: повод заключить Марию в Тауэр — и это в лучшем случае. Кромвель так много для меня сделал, а от его расположения во многом зависело мое будущее. Анна Болейн удостоила меня своей дружбы и доверила находиться возле ее обожаемой дочери, которую я тоже любила и готова была оберегать.

И все же я скомкала чистый лист бумаги и бросила его в слабо горевший огонь. А назавтра, когда королевский управляющий лорд Шелтон, отец моей подруги Мэдж, спросил меня, слышала ли я, что говорила по-латыни лекарю леди Мария, я ответила, что она цитировала отрывки из записок Цезаря о завоевании Галлии, а также называла своего отца Цезарем Англии, который сумел завоевать сердца своих подданных.

Должна признать, что я к тому времени научилась лгать и не побоялась пойти против правды, даже если это грозило заточением и не отвечало требованиям тех, кто стоял у власти.