Джоанна стала фрейлиной королевы. Число фрейлин ее величества возросло до без малого двадцати. И вот теперь я радовалась тому, что снова оказалась вместе со старой подругой, но вместе с тем тревожилась, как пройдет новая встреча с Анной, появления которой мы вместе с Джоанной ожидали в личных покоях королевы. Единственное, что меня утешало (и в то же время немало огорчало) — мне не придется столкнуться лицом к лицу с Джоном Эшли, которого я так долго избегала и которого покинула, даже не попрощавшись. Отец его был серьезно болен, и Джон отправился на несколько месяцев домой, чтобы помогать своему единокровному брату заботиться о лошадях.

Джоанна взахлеб рассказывала мне о жизни при дворе, а я слушала ее с грустной улыбкой: когда-то я и сама пережила такое же радостное возбуждение, какое владело ею ныне. По крайней мере, Джоанна имела влиятельного защитника в лице своего мужа. С сожалением услышала я о возвышении Сеймуров: мало того, что любимая сестра Тома Джейн прибыла ко двору и обратила на себя внимание короля, так еще и Эдуард Сеймур получил назначение в личную свиту его величества. А Том должен был вскоре возвратиться из-за границы, где выполнял очередное важное поручение, и я с ужасом ожидала встречи с этим негодяем.

Джоанна указала мне на Джейн Сеймур, но я и без того смогла бы ее узнать — так прочно врезались в мою память черты лица Тома. Джейн отличалась от братьев цветом волос и глаз, однако нос и губы у нее были такими же, как у всех Сеймуров, а о ее светлых волосах и голубых глазах Том мне в свое время рассказывал. Пока Джоанна щедро потчевала меня рассказами о своей семье, я бросала украдкой взгляды на девицу Сеймур. Та казалась полной противоположностью своих братьев, общительных и напористых. Разительно отличалась она и от своей обаятельной, отважной царственной госпожи, черноволосой и темноглазой. Анна ратовала за новую веру, тогда как Джейн, по словам Джоанны, все еще была католичкой. Если бы мне пришлось как-то подытожить свои наблюдения за сестрой Тома, я бы назвала ее милой, застенчивой и рассудительной. «Положил на нее глаз король или нет, при дворе ей долго не продержаться», — решила я.

Еще меня удивило то, как много мужчин из свиты короля (в их числе и Томас Уайетт, сочинитель стихов) толпится в этой комнате, прилегающей непосредственно к опочивальне королевы. В прежние времена не так-то просто было пройти через анфиладу комнат и приблизиться к святая святых. В приемный зал могло входить большинство придворных; в гостиной отсеивали всех, кроме приближенных к королеве особ; еще более узкий круг имел доступ во внутренние покои и уж тем более в зорко охраняемую опочивальню. За те годы, что меня не было при дворе, Анну перестали ревниво оберегать.

Вдруг все головы повернулись в одну сторону. Придворные стали подталкивать друг друга локтями, и мы с Джоанной замолчали: из-за двери опочивальни Анны послышались громкие голоса. Можно было ясно различить слова королевы:

— Джордж, я до смерти устала от всего этого! Она ведь хворает, так отчего же ей не умереть?

— Бывшей королеве или леди Марии? — прошептала я на ухо Джоанне.

— Речь может идти о любой из них, — также шепотом ответила она.

— Девиз Екатерины «Смиренна и верна», — возбужденно продолжала между тем Анна, — так почему она ему не следует? Она непомерно возгордилась, пренебрегает даже волей государя!

— Но ведь, с ее точки зрения, она доселе хранит верность королю, — донесся голос Джорджа Болейна.