— Да разве может задавать подобные вопросы та, что многие годы работала на Кромвеля? Если один интриган, пользуясь услугами соглядатаев, достигает высот в государственных делах, это порождает подражателей, и они продолжают действовать, даже когда того, первого, уже нет. Мало того, что Тома Сеймура ненавидит лорд-протектор — первым предвестником его бед служит самомнение Тома.

— Дорогой мой господин, я желаю немногого — чтобы принцесса была в безопасности и чтобы между нами с тобой не было недоразумений. После того как ты уехал, я написала тебе письмо…

— Ты уже говорила об этом. Я лишь молюсь, чтобы там не было написано все то, что ты мне сейчас рассказала — ведь я это письмо так и не получил.

— Да нет, я просто написала, что обязана рассказать тебе еще кое-что о Сеймуре. Но сейчас мне нужно быстрее возвращаться к принцессе. Я должна предупредить ее.

— Я отпущу тебя завтра утром. Я хотел бы и сам с тобой поехать, да и лорд-протектор велел мне явиться к нему. Я и раньше готовил для него лошадей. Может быть, заодно я узнаю что-нибудь полезное. Однако нынче ночью, любовь моя, твое время, как и ты сама, безраздельно принадлежит мне.

— И мое сердце тоже. Мое сердце всегда принадлежало и принадлежит только тебе.

Джон помог мне встать, подхватил на руки и понес прямо на аккуратно застеленную кровать. Право, мы изрядно ее измяли. Он заставил меня — запыленную, заплаканную, промерзшую на ветру и сильно переволновавшуюся — почувствовать себя королевой. Своими горячими телами — и, я бы добавила, своими слитыми воедино душами — мы снова скрепили наш брачный союз. Это была как бы вторая брачная ночь, только еще более радостная для меня: ведь теперь Джон знал все и несмотря на это стремился ко мне. Мы сделали передышку, выпили вина и закусили мясным пирогом, а потом снова забрались в постель и предавались любви так неистово и так долго, словно больше никого и ничего не существовало.

Но наступило неумолимое утро, и Джон отправил меня в Хэтфилд-хаус с сопровождением: слугой Уильямом и своими друзьями — Хорнби, одним из телохранителей короля, и Уиллом Расселом, камердинером его величества. Мне было невыносимо расставаться с Джоном, и половину обратной дороги я тихонько всхлипывала. Наверняка я зарыдала бы в голос, если бы знала, что Джона, как только он пришел к лорд-протектору в Сомерсет-хаус, схватили и стали допрашивать о том, что ему известно о моей жизни в Челси.

Но самое худшее ждало меня в Хэтфилд-хаусе. Я переоделась с дороги и сказала Елизавете, что у нас с Джоном все хорошо. Но рассказать об аресте лорд-адмирала не успела, как и о том, что по Лондону ходят лживые слухи о самой Елизавете — во двор въехал отряд солдат, словно они гнались за мной по пятам.

Сэр Роберт Тирвитт, которому поручено было произвести допрос Елизаветы, сообщил нам, что Том Сеймур с обычной для него самонадеянностью отказался отвечать на вопросы членов Тайного совета, обвинен в государственной измене и заключен в Тауэр. Принцесса Елизавета пока находится лишь под домашним арестом, однако некоторых лиц из ее свиты следует доставить в Лондон и подвергнуть там допросам о возможном заговоре Сеймура, намеревавшемся жениться на принцессе и захватить трон.

Не будь я так испугана за Елизавету (а также за себя и за Джона), я бы заплясала от радости, узнав, что Том погубил себя. Но среди тех, кого следовало доставить в Тауэр, значились Томас Пэрри, мой супруг и я сама. Мне дали десять минут, чтобы захватить одежду — столько, сколько можно уместить в переметной суме, — причем за моей спиной неотступно маячил дюжий стражник. Я слышала, как на нижнем этаже Елизавета возмущалась напряженным, взволнованным голосом:

— Мы не сделали ничего дурного, ничего, что было бы направлено против его величества, моего брата.