— Как же вы правильно сказали, Сергей Фёдорович, недаром же являетесь сочинителем душевных песен и стихов, — из глубины зала громко, так что было слышно всем (а сейчас это немудрено, ибо все молчали и смотрели только на нас с Настей и на старуху Кольберг), сказал Аркадий Игнатьевич Ловишников.

Младший хозяин дома, вальяжно, накручивая одной рукой усы, в другой держа бокал с рубиновой жидкостью, направлялся к нам. Я должен был обрадоваться, тем более что, по сути, он сейчас спасает положение: старушка пыхтела и вот-вот должна была выдать либо колкость, либо прямое оскорбление. Этим унизит себя, перейдет грань, вызовит отторжение у общества. Но что-то в этот раз я не был так очевидно рад несомненно бравому казачьему офицеру.

Он просто поедал глазами мою спутницу. А внутри меня рождалась такая буря эмоций — ярких, и не сказать, чтобы наполненных добром.

Ревность? Это чувство было мне знакомым. Но каким-то далёким, давно не испытываемым. Чувство было столь древним, словно бы я малый ребёнок лет шести-семи и обижаюсь на родителей за то, что они меня кладут спать как раз в момент, когда взрослые начинают танцы на каком-то из праздников.

Вот только эти эмоции были куда как сильнее.

— Госпожа, мое вам восхищение. Ваши украшения — это, конечно же… Думаю, что и на приёме в королевском дворце в Мадриде подобных не сыщешь, — отвесил весьма сомнительный комплимент вдове Кольберг Аркадий Игнатьевич.

Я понимал, что это была колкость с его стороны. Тонкая, распознать которую сможет далеко не каждый. Мадридский королевский двор считался своего рода немодным, ретроградным и трусливым. Испанская аристократия будет кичиться своим золотом и стараться показать дорогие украшения, но при этом страна находится полностью под властью Наполеона Бонапарта, а ее слава в прошлом. Так что звучало это всё, как дешёвая дороговизна.

Между тем, как только Кольберг сделала несколько шагов в сторону от нас, сделав вид, что увидела кого-то из вдруг понадобившихся ей гостей приёма, тут же зал зашумел.

Первый акт Марлезонского балета был сыгран, и зрители отправились в буфет на антракт. Выпить, обсудить игру актеров. Но это не значило, что не будет и других актов пьесы, где попытаются выставить меня главным злодеем.

— Вы представите нас? — спросил Ловишников-младший.

При этом он не спускал взгляда с моей спутницы. И нет, это не было какой-то пошлостью: он не смотрел в декольте, в котором я готов был просто утонуть; он рассматривал сохранившие изящество руки и плечи Анастасии Григорьевны, которые были оголены по нынешней моде.

Он смотрел на её лицо, даже, возможно, и прямо в ярко-зелёные глаза. Не похабно, не как тот же мартовский кот, который может смотреть на кошку в подворотне. А словно бы нежно, аккуратно, дабы не спугнуть дичь. Охотник, мля…

— Анастасия Григорьевна, позвольте вам представить несомненно славного офицера, надеюсь, что в будущем моего друга, господина Аркадия Игнатьевича Ловишникова, — сказал я, стараясь все же внешне демонстрировать спокойствие и дружелюбие.

Моя спутница изобразила сдержанный книксен, опустив глазки в пол. Чёрт… как же мне тяжко вот это всё воспринимать спокойно.

— Рада знакомству, сударь, — сказала она елейным, тонким голоском.

Аркадий Игнатьевич взял её ручку, укутанную в белоснежную перчатку, и приложился губами.

Расплывшись в улыбке, Ловишников сказал:

— Я не подозревал, что в Ярославле может быть такая красота.

— Вы, верно, имеете в виду, что нашли город весьма красивым, — не удержался я, вставив свои три копейки.

— И город, и люди, — парировал Аркадий.

Посмотрел на меня с неким вызовом. И для меня стало всё очевидным: приглянулась ему моя спутница. Да и немудрено. Действительно, Анастасия Григорьевна была чудо как хороша.