— А что ты можеш-ш-шь предложить взамен?

— Все, что захочешь взять…

Тьма на мгновение рассеялась, словно живой организм задумавшись.

— М-м-м, заманчиво. Тогда это будет твой зверь. Я заберу твоего зверя, смертный.

Эдвард, ни мгновения не колеблясь, согласно кивнул. Тьма довольно зашипела.

— Тогда решай, кого ты хочешь спасти, — темные щупальца демонстративно ухватили оба потока, ставя Эдварда перед невозможным выбором. — Душа зверя за душу смертной или за сущность бессметной. Выбирай.

Лили напряженно наблюдала, как на лице Эдварда отражается борьба, которую он, казалось, вел сам с собой. Она до боли в суставах сжала кулаки, готовая принять любой его выбор, лишь бы вернулся… вышел из круга… живой. Пускай и с израненной и искореженной человеческой сутью. Пускай не ее, но только бы живой.

А дальше произошло сразу две вещи. Как подкошенная рухнула фигура Тамары, и раненым зверем завыл оборотень. Лили крепко зажмурилась и зажала уши, чтобы не видеть и не слышать его мучений, непрестанно шепча:

— Пожалуйста… пожалуйста…

Когда она, наконец, осмелилась открыть глаза, тьма уже развеялась. Убедившись, что все живы, ведьма, дрожащими от переполнявших ее эмоций руками, вскрыла единственный в запасе накопитель, чтобы передать Эду так необходимую ему сейчас силу. Кровь мгновенно перестала сочиться из вены, ткани на удивление быстро срослись. Ведьма окинула магическим зрением ауру и чуть не заревела в голос, когда увидела зияющий кровавый провал. Она, глотая горькие слезы, пыталась вливать бесконтрольным потоком силу, хотя и знала, что бесполезно. Такие раны не заживают. Она будет кровоточить всю его оставшуюся недолгую человеческую жизнь.

Солнце катилось к закату, когда Даниэль появился на озере. Бросив машину у дороги, он не спеша двинулся в сторону развалин, надеясь застать отца дома.

Пока шел, собирался с мыслями, про себя тщательно подбирал слова, но когда добрался до дома, понял, что все вылетело из головы, настолько сильно было волнение.

В доме никого не оказалось. Дверь была распахнута настежь, и молодой человек с любопытством заглянул в коридор. Тонкое кошачье обоняние уловило резкие запахи шпаклевки и краски, которые тянулись со второго этажа. Не уж — то отец затеял ремонт?

— Папа?! — крикнул он и, не услышав ответ, понял, что его нужно искать где-то поблизости.

Он, недолго думая, побрел вдоль кромки воды, поглядывая на противоположный берег, где виднелась крепкая мужская фигура. Это, несомненно, был отец. Оборотень прибавил шаг, переходя практически на бег и жадно вглядываясь в заросли камышей, где отец что-то с усердием делал.

Подойдя достаточно близко, он застал Эдварда Карлайла, сидящего на небольшом валуне. В руках у него была удочка, а рядом стояло ведро, в котором уже плескался один здоровый карп.

— Отец?

Он обернулся, и в глазах его мелькнула неподдельная радость.

— Дани.

Отец выглядел уставшим, постаревшим и, несмотря на улыбку, застывшую на губах, бесконечно одиноким. И Даниэль знал отчего у него такой взгляд. Чувство вины тисками сдавило грудь и, повинуясь порыву, он мгновенно преодолел расстояние, разделявшее их, опустился у отцовских ног на колени, склонив голову с одним-единственным словом:

— Прости…

И тут же ощутил руку сначала на голове, которая легонько потрепала его, как в детстве, а затем на плече.

— Не за что, сын. Не за что прощать.

Даниэль поднял голову, чтобы встретиться с мягким отеческим взором.

— Я был неправ.

— Все мы бываем, неправы, — заметил Эдвард и, подвинувшись на камне, кивнул сыну на освободившееся место. — Садись.