— Какой такой товарищ? — видя, что дело принимает серьезный оборот, хлопец обозлился. — Проходящий этот? Врет он, на меня вину сваливает. Ха! Поверили!..

— Слушай, я устрою очную ставку, и тогда… — многозначительно пригрозил пальцем Шварц у самого носа подростка.

Лицо Тараса было красным от кипевшего в нем негодования, он двинул головой и плечами, словно освобождая стесненную воротником шею, и стал похож на взъерошенного, драчливого молодого петуха.

— Давайте, я ему морду расковыряю, — хрипло крикнул он, распаляясь все больше и больше. — Ишь ты, какую моду взял: с больной головы на здоровую. Ловок! Давайте его сюда!

Хлопец задыхался от гнева и обиды, на его глазах закипели злые слезы.

Шварц понял, что его прием не оправдал себя. “Но каков мальчуган! — подумал он. — Неужели все это только маска? А что, если я ошибаюсь? Ведь бывают дикие судебные ошибки, основанные на случайном совпадении обстоятельств”. Гитлеровца мало трогало то, что он погубит этого подростка. Его испугало другое — сама возможность ошибки. Если этот подросток — случайная жертва и никак не причастен к Василию Ковалю, то вся так хорошо придуманная им версия о действиях двух партизан может разлететься, как мыльный пузырь. Ведь возможно, что сын командира партизанского отряда был послан на задание один и никого с ним не было. Он мог выполнять роль связного. Ага, полоска, о которой сказал Сокуренко. Но Сокуренко — болван: он точно не знает, была ли на мешке полоска. Ему “кажется”. И эта полоска, казавшаяся еще недавно Шварцу серьезной, неоспоримой уликой, представилась сейчас не имеющей веса деталью, чем-то вроде соломинки, за которую хватается утопающий.

Он вынул портсигар и медленно, щуря глаза, закурил “внеочередную” сигарету.

— Хорошо, предположим, что твой товарищ отпадает. Но ведь дело не в том. У нас есть другие доказательства, совершенно неоспоримые. — Обер-лейтенант подошел к подростку и, глядя на него в упор, быстро спросил: — За плечами у тебя чей мешок?

Если бы глаза могли стрелять, хлопец упал бы, сраженный наповал двумя холодными серыми пулями, — так пронзителен был взгляд обер-лейтенанта. Но ничего, кроме простого и искреннего недоумения, не появилось на лице Тараса.

— А чей же? Мой.

— Господин Сокуренко, вы хорошо помните, какой мешок был у него, когда он выходил из села? — продолжая смотреть в упор на подростка, спросил Шварц.

— Хорошо. Белый, сшитый из рядна, вверху — тоненькая голубая полоска.

— Сними мешок, — скомандовал офицер. — Живо!

Хлопец послушно снял мешок и удивленно оглядел его.

“Вот еще напасть, — говорил его озадаченный вид. — Какую-то новую штуку придумали на мою голову”. Полоски на мешке не было.

— Где полоска? — спросил обер-лейтенант и вытащил из-за стола другой мешок с успевшими порыжеть пятнами крови и тонкой голубой полоской. — Ну? Почему она оказалась на мешке у твоего товарища?

— Какой он мне товарищ, — слезливо запротестовал Тарас. — Волк ему в лесу товарищ.

— Хорошо, хорошо. Почему полоска перешла на его мешок? Что ты теперь скажешь?

— А что я скажу? — хлопец всхлипнул. — Это мой мешок. Десять килограммов муки. Хоть проверьте. Новую простыню за нее отдал. А мешками не менялся. С какой радости? А если кому с пьяных глаз померещилось, так чего я своим добром должен страдать? Вы проверяйте, как следует, по всей форме, а не так, как вздувается. Обрадовались! Поймали малолетку и давай фокусы над ним строить, стращать…

Тарас растирал грязным кулаком слезы на щеках.