— Послушай, что скажу, дочка… Не ты на мать такими словами говоришь, а шайтан в тебе! Грязью твой рот залепил, вот ты грязь и выплевываешь! Слышишь?

— Ты вообще кто такая тут? Кто она такая, а? Что, нашла себе ведьму в подруги? — снова злобилась Галина на Анну Кирилловну. — Отравить меня обе хотите? Фиг вам, дуры старые! Я вас обеих переживу! И на могилках станцую… па-дэ-дэ!

Анна Кирилловна стойко переносила поношения дочери, но иногда срывалась, и тогда поднимался такой гвалт и тарарам, что приходилось вмешиваться медсестрам.

Руфия металась между одной и второй, пытаясь если не примирить, то хотя бы успокоить и развести в разные стороны. В этом она обнаружила удивительное мастерство и силу. Вскоре третейство Руфии оказалось для матери и дочери так привычно, что даже говорить друг с другом стали только в ее присутствии.

— Полюбуйтесь на эту дочь! Какая была раньше девочка хорошая! — говорила обиженная Анна Кирилловна. — А теперь!.. Представляете, Ирочка, месяц назад на минутку оставила кошелек с пенсией на виду, так эта задрипанная… этуаль свистнула оттуда деньги и быстренько пропила!

— Я у нее ничего не брала! Нужны мне были ее копейки несчастные! — возражала Галина. — Меня тогда угостили в гостях!

— В каких гостях, Руфия, посуди сама? Ее даже на порог в приличный дом не пустят!

— Ага, слушай ее больше! — делано хохотала Галина. — Ой, все! Не могу больше слушать! Убери ее, Руфийка! Убери от меня, пока я еще добрая!

Ира все это выслушивала со вниманием, какое бывает у людей, лишенных своей собственной жизни. Даже эта ругань Иру не раздражала, не коробила. Она стала более внимательна к людям, с участием теперь относилась ко всякой беде, ко всякому душевному неустройству.

Часто Ира смотрела в окно, зябко придерживая на груди теплый больничный халат и пытаясь в снежной пелене за стеклом разглядеть хоть одно лицо, которое заставит память вернуться.

Она быстро шла на поправку. Однако радости от этого было мало.

Леня

Мать смотрела на него с жалостью и любопытством одновременно, но говорить не решалась. Она подливала Лене чай и тихо шуршала вчерашней газеткой, словно нашла там какую-то очень занимательную статейку и все никак не могла оторваться от чтения.

Леня тоже молчал. Он с детьми уже два дня жил у родителей, почти ничего не ел и очень мало спал. Виктория Павловна лишь раз попыталась высказать свое мнение о происходящем, но Леня очень настойчиво попросил ее ничего не говорить на эту тему. Он сам чувствовал, что стал резким и злым. Мать, вопреки обыкновению, не стала изображать обиду. Она молчала, потому что сын попросил ее об этом.

По сведениям, которые Гоша добывал через своих знакомых в полиции, Леня знал, что Иру действительно ищут после его заявления. Два раза его приглашали в морг на опознание, и оба раза он выходил оттуда с чувством облегчения, но совершенно больной от переживаний. На вторые сутки его самого пригласил следователь и задавал неприятные вопросы о его отношениях с женой.

Гоша сказал, что они отправили запросы во все полицейские отделения на всех станциях следования от Москвы. Оперативники начали просматривать записи с камер видеонаблюдения на станциях. Если бы не Таткин жених, Леня ничего бы об этом не знал. Он почти каждый день приходил в дежурную часть своего района и всем там намозолил глаза.

— Вероника стала плохо учиться, — произнесла, наконец, Виктория Павловна. — Я побывала в ее школе и поговорила с классным руководителем. Он считает, что у нее ненормальная домашняя обстановка.